Марко Васси - автор более дюжины романов, автобиографии, сотен рассказов и научных статей. Многие его работы в первом издании появились под псевдонимом "Анонимный". Чаще других его сравнивали с Генри Миллером, называя великим эротическим автором своего времени и своего поколения.
Посвящается Шерил, которая сделала это возможным.
И ежели видят они
груди и длинные волосы,
то зовут это женщиной
ежели усы и бороду —
то зовут это мужчиной;
но смотри — то что вклинилось
между
не назвать ни мужчиной
ни женщиной
О Раманатхья.
Дасимайя.
Мы нуждаемся в косноязычии.
Аристотель.
Для Джулии Гордис вечерние часы всегда были любимым временем суток. Еще свежи в памяти долгие сумерки, когда она маленькой девочкой сиживала на заднем крыльце родительского дома в маленьком городишке в штате Миссури: бабушка сидит в кресле-качалке — лущит горох, вяжет или занимается каким-нибудь рукоделием; домашний пес лежит на траве и поскуливает, вглядываясь в кусты, среди которых прячутся неведомые призраки.
Потом, когда Джулия немного подросла и начала помогать матери по хозяйству, они обе все вечера проводили на кухне, превращаясь в жриц, исполняющих таинственный ритуал приготовления пищи. Бабушка к тому времени уже умерла, отец окончательно погрузился в молчание, сведя все общение с внешним миром к злобным взглядам, которыми он изредка удостаивал жену и дочь, отвлекаясь на мгновение от блужданий по закоулкам своей души. Пес постарел, запаршивел и почти весь день лежал в углу рядом с ларем для картошки, щурясь слезящимися глазами. Печальные эти часы и пустынный дом причиняли Джулии почти нестерпимую боль. День умирал, и она умирала вместе с ним. Поужинав и вымыв посуду, Джулия убегала в свою комнату и отдавалась отчаянию и печали. Она заносила в дневник события прошедшего дня и глотала слезы, глядя в белый, безразличный ко всему потолок.
К двадцати годам романтическая привязанность Джулии к сумеркам достигла такой степени, что она решила потерять невинность в тот краткий миг, когда свет падает в объятия тьмы и Земля превращается в песчинку среди бескрайних просторов Вселенной. Сделав свое дело, парень начал осыпать Джулию ласками, а она рассеянно смотрела на кровь, текущую по бедру, и воображала, что это сам Ночной Мрак стал ее первым любовником.
Брак с Мартином поначалу покончил было с вечерней меланхолией Джулии, однако затем подавленность ее лишь усугубилась. Весь первый год после свадьбы они были настолько погружены в эротические изыскания, что Джулия и думать забыла о своей меланхолии. Затем последовали одиннадцать месяцев путешествий по Европе — калейдоскоп стран, масса впечатлений и удовольствий.
Потом они обосновались в Нью-Йорке, Джулия поступила на службу, и в ней вновь проснулась давняя привязанность к сумеркам. Только теперь Джулия почти ни минуты не проводила в одиночестве. Она возвращалась с работы около шести, принимала душ, а через пять минут после этого являлся Мартин. Щепетильный до мелочей во всем, что касалось обязанностей по дому, Мартин всегда помогал Джулии готовить ужин. В общем, жизнь их текла так размеренно, все в ней было так замечательно отлажено, что Джулия чувствовала себя виноватой, когда вдруг ловила себя на том, что такая жизнь начинает все больше угнетать ее.
А затем наступил период, который Джулия впоследствии назвала Днями Больших Потасовок, и она пожаловалась Мартину, что ей хочется побольше оставаться одной. Мартин со свойственной ему любезностью стал возвращаться домой на час позже. Джулия отчаялась объяснять Мартину, что такая свобода по расписанию сродни тому, как если бы огородить лес забором и потом утверждать, что внутри ограды — дикая природа. Конечно, к этому примешивались и другие факторы, обстоятельства и причины, совокупность которых привела в конце концов к разрыву. За разрывом, как водится, последовал период депрессии, на смену ему пришло облегчение, которое, в свою очередь, вновь сменилось стандартной чередой огорчений и трудностей. Единственное, что придавало Джулии силы во время всей этой сумятицы — это ясный, чистый, безмолвный трубный зов сумерек и сознание того, что можно запереть двери и отдаться всеобъемлющей горечи утраты, которой нет названия.
