Чувство моря [litres] полностью

Обычно она возвращалась с работы часов около шести. Летом, в жаркие дни, в это время как раз начинался предвечерний холодок, будто жара сдавалась ночи. И баба Валя решительно и широко шагала по стежке, настойчиво и твердо, с пятки. Несла в руке льняную авоську, а в ней – трехлитровую банку с молоком, батон белого хлеба и буханку. На бабе Вале обычно были выцветшие платья или сарафаны. Бледно-желтого и бледно-голубого цвета, в едва различимый, замытый цветочек. В них ей удобно было работать, можно было широко шагать и не опасаться выпачкать. Платья такие были не для красоты, а шились специально по выкройкам, чтобы не мешать труду и давать свободу движениям. Ведь двигалась баба Валя порывисто, горячо. И работала всегда много, с яростью, с радостью, с задором.

По пути с работы баба Валя весело перекрикивалась со всеми подряд. По ходу движения, споря, переругиваясь и приветствуя деревенских, она выясняла новости, последние происшествия, сплетни и слухи. Баба Валя умела голосить. Она была большим и непревзойденным мастером голоса. В минуты своего шествия с работы домой, маршируя по тропинке в самодельных галошках из обрезанных ржавыми ножницами резиновых сапог, она голосила, перекрикивалась и переругивалась. Иногда кричала в пустоту соседского сада. Иногда, угадав мелькнувший платочек вдали огорода, голосила приветственную вечернюю песнь. В которой ничего разобрать было невозможно. Ни словечка. Со стороны это был золотистый, медовый поток, чистый голос. Он звенел, дребезжал, лился по всей округе. С грубоватыми и добродушными переливами. С выкриками, причитаниями и прибаутками.

Если немного отвлечься, если выпасть из белого света, застыть и вслушаться в себя, в прошлое, голос бабы Вали и сейчас как будто можно расслышать, припомнить, ухватить за самый краешек. Очень живой, звонкий, искристый, преодолевший, как оказалось, и время, и пространство, распад привычной в детстве геометрии, границы разрушенных и возведенных заново государств… и смерть бабы Вали, и смерть старушек, с которыми она перекрикивалась через серые жердяные заборы, заросли акации, терновника и рябины.

Наверное, мне бы хотелось, чтобы после меня тоже остался голос. Золотистый, сияющий, смешливый, преодолевающий расстояния и времена…