Чувство моря [litres] полностью

До самой середины октября жирная благодатная земля долины испускает жар, будто истекая горячим, душистым потом. В полуденный зной пастбища и луга дремлют, окутанные испарениями. Кажется, что листва гранатов и грецких орехов дребезжит, что все чуть расплывается в полуденной плавящейся дымке. Или это с непривычки у Дины во сне кружится голова. И все звенит. И все стрекочет. Но одновременно, на заднем плане, ширится насупленное молчание гор. Их могучая каменная тишина.

После того как подвесного моста не стало, все сбилось, все безвозвратно изменилось в этих местах. С той поры добраться в Тот поселок можно только по канату, натянутому над ущельем между вершинами гор-сестер. Вот почему за эти годы почти все жители Того поселка, включая высушенных временем старух, беременных цыганочек, хромых ветеранов войны и совсем маленьких неугомонных детей, вынуждены учиться ходить по канату. Ведь теперь канат – их единственная дорога, по которой приходится ходить каждый день.

Рано утром тишина предгорий полнится стрекотом цикад. Прохлада предгорий медленно наливается жаром. Покидающие поселок канатоходцы чуть соскальзывают вниз, невозмутимо удерживая на головах картонные коробки с ягодами и фруктами, корзины с лепешками, школьные ранцы, охотничьи рюкзаки, посылки родным в дальние края, свертки с формой железнодорожников, поваров и ремонтных рабочих. Они движутся медленно и смиренно, на почтительном расстоянии друг от друга, ни на что не обращая внимания, ни к чему не прислушиваясь. Это их ежедневное испытание, молчаливый разговор со смертью. Двенадцать с половиной минут медленного, не прекращающегося ни на миг движения по канату.

Ветер приносит запахи, будто листая страницы. Сначала ила горной реки. Потом – меда цветущих садов долины, горечи увядающих цветов долины, шерсти коз. А потом уж навоза, курятника, пыли, воска, опавших на землю персиков, разогретой солнцем пыльной листвы. Шаг. Еще один. И еще. Даже если сомневаешься, если трусишь, если невмоготу от жизни такой, ноги не должны выдать настроения, шаг не может сбиться, он обязан быть твердым, исполненным намерения преодолеть этот путь, дойти до соседней вершины, донести туда ношу. Тогда можно будет немного посидеть на корточках. Выкурить папиросу. Поболтать с соседом. Скинуть мятые канатные ботинки, постоять босиком на сырой траве, а потом наконец заключить затекшие ноги в лаковые туфельки на каблучке.

Почти все жители поселка возвращаются назад поздно вечером, в назревающей прохладе, окутывающей голубоватым светом соломенные и черепичные крыши дальних селений. И канатоходцы медленно движутся над ущельем, домой. Назад приходится идти чуть вверх. Вдоль подошвы канатных ботинок из овечьей кожи проходит желоб. Утром его протирают тряпкой, чтобы уменьшить трение и чуть скользить, ускоряя и облегчая путь. Вечером желоб ботинок натирают песком, чтобы поменьше скользить, когда движешься вверх по канату. Вечером к опасностям каната прибавляется накопившаяся за день усталость. В душе канатоходца медленно оседает муть пережитых улыбок, ошибок и тревог. Вечером надо победить все пережитое, не вглядываться внутрь, не вслушиваться в выдавшиеся за день ссоры и шепот. Только идти, только смотреть перед собой, чуть разведя руки в стороны, с корзиной на голове или со свертком, в котором газеты, сыр и теплый хлеб на ужин.

Иногда случается в Том поселке – восторженный юноша, накануне вечером впервые в жизни оступившийся на канате или скрывающий безответную свою любовь, вдруг заболевает тоской по далекому городу, к которому через поля, через чащи вьется скоростная автотрасса, освещенная по ночам голубыми и сиреневыми фонарями. Поддается тоске по незнакомому и чужому городу, затянутому в прохладные шали туманов, над которым в начале декабря мерцают кружевные снежинки, а на улочках пахнет корицей разрумяненных булок с теплыми родинками изюма.

Озадаченная мать принимается умывать сына по утрам ледяной водой из колодца, подозревая порчу или ворожбу, но надеясь их перебороть и отвадить. «Будто подменили мне парня», – сварливо бормочет она и горестно качает головой вослед своему «недотепе». Отец под любым предлогом обзывает сына «оболтусом», с нарастающим раздражением читая в его глазах крепнущую день ото дня даль. Старший брат на каждом шагу подгоняет «малого» и отвешивает ему шутливые подзатыльники за ужином. Но не проходит, а лишь ширится в груди юноши сизая злая тоска, заволакивающая взгляд, иссушающая тело, лишающая сна, с каждым днем все сильнее отрешающая от всего вокруг.