Чувство моря [litres] полностью

Иногда случается в Том поселке весной, когда лепестки отцветающих вишен осыпаются на каменную брусчатку теплым горьковатым снегопадом: вдруг счастливый с виду мужчина начинает грезить о незнакомом, далеком, ни разу не виденном им воочию море. И он мечется по поселку, норовя убежать, укрыться от этой беды. Не находит покоя на уютной кухоньке школьного друга, где раньше добродушно качал на колене его годовалого сына, не находит себе места в полутемной чайной, где любил посидеть часок-другой, развалившись на низком диване. Томится в доме жены. Скучает в хибарке старика-отца. Даже в веселом доме, где живут три вдовы, страдает и мается такой человек. Как будто он не совсем здесь, а наполовину отчалил, вырвался и сбежал куда-то далеко-далеко. Только и говорит что об этом море, которое ни разу не видел своими глазами. Только и жалуется всем подряд, как же он устал жить здесь. Сорвавшись, кричит старику-отцу, что видеть больше не может прилепившиеся на скалах лачуги, пыльные горбатые переулки, пахнущие помоями, гниющими фруктами, мочой и тиной, на которых вечно вьются стаи мух и бегают чумазые босые мальчишки. Хлестко, будто пощечиной, заявляет жене, что больше не в силах переносить ее снующих под ногами цыплят. Ленивых кошек, вылизывающих свои животы в тени балконов. И закутанных в синие одеяния болтливых старух, каждый день перемывающих кости всем подряд. Но особенно громко, при любой возможности, голосит такой человек, как же ему опротивел канат. Проклятый канат. Чертов канат. Утром канат. И канат вечером. Канат, по которому бежишь, чтобы не опоздать на работу. По которому несешься, чтобы поспеть на поезд. По которому летишь на воскресный рынок, за почтой, за газетами, за туалетной бумагой. Чертов канат, по которому ковыляешь назад в сумерках, чтобы застать хоть середину полуфинала: телевизор снова будет каждые три минуты отключаться, слепить косыми помехами, заглатывать все выдающиеся подачи и все голы.

Случается, хоть раз в жизни любой житель Того поселка вдруг понимает, что больше не привязан к этим местам. Признается себе, что больше всего на свете хочет отсюда уехать. Сбежать куда подальше. Попытать счастья в дали долины, где по ощущениям и предчувствиям должен шуметь и дымить в огромной бетонной воронке большой город, лишенный канатных дорог, жестких домотканых половиков и самодельных подгоревших лепешек. С этого дня начинает такой человек хворать, то перебарывая в себе, то распаляя жгучее желание сбежать отсюда. Немедленно, сегодня или завтра. Налегке, ни с кем не простившись, никому не сказав, куда, зачем и надолго ли.

Этих томящихся, отпадающих от дома, заболевших жаждой поскорее уехать опознают в Том поселке по особой бледности безрадостного лица, по неугомонным искоркам, которые вспыхивают в глазах, когда взгляд устремляется в даль долины, когда он ускользает за движущейся по пыли машиной, когда он улетает за спешащим мимо садов путником. И забываются слова приветствия. Повисает в воздухе неоконченный вопрос. Догадываются об истязающей человека хвори странствий и по призрачной, будто утратившей опору, походке. По безразличному нетерпению рук, спешащих скорее управиться с надоевшей домашней возней, с растопкой печи, с починкой скамейки, со штопкой, со стиркой. И еще по сотне других незначительных признаков опознают в Том поселке, что земляк занедужил неодолимой теснотой дома, доведен до отчаяния духотой родины. Снова заподозрив кого-нибудь в злосчастной тоске, жители Того поселка некоторое время за ним наблюдают, не подавая виду, не вмешиваясь, предоставляя близким и друзьям превозмочь томление, предотвратить разгул хвори и всей семьей сообща вернуть отпадающему радость и покой, присущие с рождения каждому в этих местах.

Если же близкие и друзья оказываются не в силах образумить захворавшего далью, обуздать его мечты, излечить от тоски по незнакомому, ни разу не виданному им воочию морю, тогда в какое-нибудь воскресенье мужчины и женщины Того поселка, почувствовав, что время пришло, что больше нельзя быть в стороне и наблюдать, выходят из домов на пыльные каменистые улочки. Направляются пестрой и шумной толпой к дому страдальца. Скрипнув калиткой, шумно заходят во двор. Радостные и разодетые, женщины и мужчины Того поселка шутят и смеются, будто пришли на свадьбу, на новоселье или на именины. Они уговаривают, упрашивают, берут молчаливого и страдающего человека под руки. Они ведут его по узким горбатым переулкам, по жаре полудня, мимо прилепившихся к горе фанерных лачуг, мимо кривых осыпающихся надгробий кладбища, мимо особнячка амбулатории, обнесенного покосившейся деревянной изгородью, по узеньким затхлым улочкам с ветвящимися повсюду косами ежевики. И приводят на выжженную солнцем окраину, где нет ни травинки, ни кустика, – в Серый сад.