Чувство моря [litres] полностью

Старушки Того поселка, оставившие канат, навечно осевшие на скамейках и табуретках, утверждают, будто женщина по имени Улья больше всего на свете боится высоты и пчелиного укуса. Будто бы она почти каждую ночь падает во сне в холодное ущелье, зная, что этот сон рано или поздно сбудется во всех его бликах, запахах и страхах. Поговаривают в Том поселке, что однажды, ранней весной, пятилетняя девочка Улья ела во дворе яблоко. Вообще-то, бабушка и мама строго-настрого запрещали Улье есть во дворе что угодно, даже конфеты, но в то утро девочку угостила соседка. Яблоко было желтым, с мелкими коричневыми веснушками на боках. Оно было таким огромным, что заслоняло собой двор и несколько соседних домов. Оно едва умещалось в детской ладони. Было тяжелым. Было неохватным. Улья кусала яблоко жадно, хлюпая соком, который тек по подбородку. Улья спешила, чтобы бабушка и мама не узнали, что она нарушила запрет и все-таки ела на улице. Яблочная мякоть, пронизанная ледяным ветром, приобретала привкус неба и еще щемящий, чуть грустный привкус облака, медленно ползущего над двором. Яблочный сок, пенный, липкий, пропитывал двор и соседние улочки ароматами ванили и аниса. Ранняя весенняя пчела, только-только проснувшись, прилетела на этот сладкий головокружительный аромат, кричащий себя сквозь запахи мокрого песка, сырости и черноты дворовых луж. Пчела поспешно обследовала огромное желтое яблоко, едва умещавшееся в детской ладошке. Девочка Улья откусила еще кусочек и неожиданно почувствовала резкий, безжалостный, пронизывающий всю ее насквозь укол в самый кончик языка. Двор распался, рассыпался от слез. Двор качнулся, оборвался и исчез. Поговаривают, что теперь от одного-единственного укуса пчелы у женщины по имени Улья начнется приступ удушья. Шагая по канату, она каждый раз старается победить свои страхи и плохие предчувствия. Чтобы справиться с ними, она закрывает глаза. Она мечтает. И медленно, вслепую движется к соседней вершине. За время своей жизни в Том поселке женщина по имени Улья выдумала целый мир, частью его является и Дина, которая во сне вся обмерла, завороженно наблюдая из глубины ущелья за женщиной посредине каната в медовых лучах полуденного солнца. И Улья движется над ущельем в длинной зауженной юбке, не позволяющей делать широкие шаги, заставляющей переступать часто-часто. И она продолжает выдумывать на ходу свой спасительный мир, в котором можно укрыться от страхов и плохих предчувствий. Улья точно знает, что никогда, ни при каких обстоятельствах не сможет выпустить из рук шляпу со своими пчелами. Падая в ущелье, в обнимку со шляпой, она уж точно не сумеет правильно выполнить тот главный удар ладонями о землю. Зная о своей обреченности, Улья выдумывает спасительный мир упрямо, старательно. Каждую ветвь, каждое перышко, каждый сквозняк своего мира, в центре которого – холодное море с притулившимися по его берегам портовыми городками. Бескрайнее море, окутанное дымкой, с рассекающими его баржами, которые носят человеческие имена, снова спасает Улью от страха, помогает ей дойти до соседней вершины. И Дина просыпается умиротворенной, почти счастливой. А поезд все несется сквозь пасмурное, чуть приглушенное утро, мимо полей, с которых только-только стянули снег, оголив топкую раскисшую землю с перепутанными волосами прошлогодней травы.

Над полями до самого горизонта – синий сатиновый сумрак. Фонари вспыхивают, на секунду швыряя в салон горсть серебряной фольги. Потом снова повсюду таится топкая сырая синь. Таксист ворчливо поскрипывает кожаной курткой. Закуривает и угрюмо дымит в холодящую щель бокового окна, украдкой оглядывая Дину. Смотрит изучающе, пристально, недоверчиво, потом снова отводит глаза, будто сглатывая свой назревающий рассказ.

Дина терпеливо ждет, что таксист с минуты на минуту не выдержит. Как и все, как всегда – начнет что-нибудь говорить, изливая в ее невесомое, кроткое молчание свои радости и печали. Сейчас-сейчас, он только решится на откровенность, он отважится и скоро начнет без умолку тараторить о том, что держал внутри несколько лет. Дина ждет, всматриваясь в войлочную сырость полей. Снег здесь недавно растаял. Повсюду пахнет раздетой раскисшей землей и отечным плаксивым небом. Дина замечает вдали конек одинокой крыши, редкие дрожащие огоньки окошек. И снова все заслоняет тревожащей хвойной теменью сосновый лес.

Таксист молчит, морщит лоб от какого-то своего внутреннего усилия. Потом швыряет окурок в окно и нетерпеливо жмет кнопку встроенной магнитолы. Радио шипит и скворчит на всю округу, будто на сотне сковородок поджаривают заледенелых стрекоз. Наконец обеспокоенный женский голосок вырывается из шипения и треска. Тогда таксист тихонько, почти без акцента, переводит Дине, что в городке, куда она сейчас направляется, со дня на день ждут ураган. По прогнозам метеорологов, это будет самый сильный ураган за последние сто лет.