Чувство моря [litres] полностью

– Э, нееет, – нараспев уточняет таксист, – ты не поняла, это не какой-нибудь там безвестный и безымянный шторм. Ты не придала значения, поэтому только повела плечом. К нам сейчас приближается сама госпожа Алевтина, безжалостная и опасная дамочка. Никогда не знаешь, что у нее на уме. А уж что она устроит на этот раз – даже представить страшно.

Таксист снова тихонько переводит последние новости: сегодня утром шквалистый ветер оборвал провода и повалил столбы в двух поселках. Теперь в городке, куда направляется Дина, несколько дней не будет электричества. Наверняка пострадала телефонная линия и мобильная связь.

За окном, на фоне ночного неба, мелькают черные растопыренные метлы ясеней, в которых беснуется ветер. Поле сменяется выстуженным лесом. На секунду выкатившееся над верхушками сосен блюдечко луны впопыхах укрывают сырыми мешковинами плотные тучи. Только фонари вспыхивают, слепят, выхватывая из темноты молчаливый и хитроватый взгляд таксиста.

– А все же ты – странная и непростая, – приглушенно бормочет он.

– Конечно. Бросила все, купила билет, и вот, еду, – соглашается Дина и снова прячет взгляд в темноту бокового окна.

– Вот и хорошо, – сиплым шепотом продолжает таксист, – хорошо, что ты приехала. Знаешь, я вот всегда верил в такие вещи. Я уверен: раз ты приехала, теперь у нас не случится беды. Провода починят. Дня через два мобильную связь восстановят. Это ничего. Главное, раз ты здесь, то теперь все обойдется. Спасибо, что ты приехала. Спасибо, кем бы ты ни была на самом деле…

Дина кивает и сдерживает улыбку, не слишком понимая, что таксист пытается ей сказать. Впрочем, она давно привыкла ничему не удивляться. Она давно подозревает, что совсем не та, кем кажется. Сейчас ей не хочется разговаривать и вдаваться в подробности. Крошечный кинжал из сиреневого стекла напоминает о себе тянущей болью в плече. По крыше машины цокает мелкий дождь. Такси взлетает по завивающейся улиткой эстакаде, беззвучно парит по мосту над рекой. Здесь фонари нависают над дорогой пустыми, поникшими цветами. И вот машина уже несется мимо темных окраинных дворов городка. В сумраке угадываются пятиэтажки, некоторые одиночные окна слабо мерцают запасным, самодельным светом (фонариков, керосиновых ламп, газовых конфорок, ароматических свечей).

В бархатной полуночи кое-где можно разгадать узкие улочки с прижатыми друг к другу синими квадратами и треугольниками затаившихся строений. Машина петляет по проулкам, тарахтя по брусчатке, подскакивая на кочках, притормаживая на крошечных перекрестках при свете единственного зеленоватого огонька на щитке, справа от руля. Дождь звонким бисером осыпает крышу и стекла. Таксист молчит, умиротворенный и довольный тем, что все же сумел высказать. А Дина зажмурилась, ухитрилась изогнуться на сиденье так, чтобы на некоторое время забыть о стеклянном кинжале. Боль неожиданно потерялась, сдалась, отступила, и теперь Дина слушает дождь, чуть-чуть мерзнет и ждет, что будет дальше.

Машина останавливается в проулке среди глухих заборов и сырой темноты. Ни одного огонька, будто заехали в полуночный лес. На лобовое стекло сыплются разгоняемые дворниками плевки мокрого снега. Дина протягивает таксисту деньги, но он негодующим жестом отказывается их принять. Грубовато, несдержанно отстраняет ее руку. Тогда она украдкой оставляет свернутую гармошку на сиденье. И одним прыжком вырывается в объятия несговорчивого ледяного ветра.

В незнакомой, тревожащей темноте, среди ветра и снега, кто-то выхватывает у Дины рюкзак. Хозяйка «Сиреневого дома», укутанная в огромный шуршащий пуховик, старательно улыбается и сипло, с акцентом, ругает погоду. В мутном свете фар можно различить только красную помаду, мучные щеки и две мокрые пряди, выбившиеся из-под капюшона. Ветер треплет кусты и деревья, сыплет на голову мокрые ветки, набрасывается скачками, намереваясь во что бы то ни стало сбить с ног. Дина бежит по тропинке за шуршащей глыбой темноты, среди черных сгорбленных кустов, на всякий случай чуть пригибаясь и заслоняя голову от осыпающихся веток и ледяных капель.

«Сиреневый дом» – черный многогранник, громоздко заслоняющий полуночное небо, из которого сыплет мокрый снег. В тесной прихожей пахнет мхом, сараем, отсыревшими дровами. Хозяйка суетливо зажигает керосиновую лампу и что-то говорит, говорит. Ее руки – тонкие, замедленные, с безупречным маникюром, обтянуты лягушечьей кожей, на которой даже в темноте различимы морщины и пигментные пятна, выдающие возраст. Из-за торопливой бормочущей прилежности этой женщины Дина начинает подозревать, что она здесь первый постоялец. Огонек керосиновой лампы выплясывает и дрожит, озаряя коридор с обвисшими голубыми обоями. Безостановочно причитая и поругивая погоду, из-за которой в ближайшие дни не будет ни электричества, ни телефона, эта суетливая женщина толкает локтем одну из боковых дверей. Она пропускает Дину вперед, а сама выжидающе замирает на пороге.