Желан хрипло рассмеялся – он светился от удовольствия, получая наслаждение от каждого мига ее муки и собственной власти – и, медленно вытянув руку, ухватил Мстишу за горло.
– Ты хуже, чем рабыня. Ты моя сестра. – Кожа зудела от противоречащих друг другу прохлады перстней и шершавого тепла его пальцев. Хватка, сначала несильная, постепенно крепла. – И я буду делать с тобой все, что пожелаю. – Голос Желана был снисходительным и насмешливым, и Мстиша почувствовала, как к самой глотке подступила черная, обжигающая желчью ненависть. – Хочу, с кашей съем, хочу – масло пахтаю.
В глазах потемнело, Мстислава дернулась, пытаясь вырваться и оттолкнуть его, но Желан поймал ее руки и надавил на горло сильнее. Кровь бешено загрохотала в висках.
– Будешь делать, что я велю, или раздавлю тебя, как вонючего клопа, – в самое ухо прошептал Чубатый. В его голосе больше не было притворной сладости, одна только жгучая злоба. – Станешь вякать, я тебя не то что на торжке сидеть, а у стены поставлю с бирюзовым кольцом в зубах!
Он резко выпустил Мстишу, позволяя ей с глухим грохотом свалиться на пол.
Мешок костей, вот как бы назвала сейчас ее няня. Мстиша лежала, делая судорожные вдохи, каждый из которых приносил боль и облегчение.
Глядя на удаляющиеся остроносые сапоги, она поклялась себе, что не успокоится, пока не убедится, что этот человек мертв.
Сидеть на торгу было гораздо легче, чем целый день сновать по дому за бесконечной работой у Шуляка, но отчего-то Мстиша уставала куда сильнее – то ли от безделья, то ли от шума и сутолоки. Еда, которой кормила их Тютка, была невкусной и пустой, вместо подкрепления сил расстраивая желудок. Желану и паре его приближенных старуха наливала на особинку, и из угла, где те ели, сладко и будоражаще тянуло вареным мясом.
Люди на площади толкались, галдели и спорили. Вокруг Блохи и Возгрешки всегда собиралась куча зевак, и Мстислава быстро поняла, что так убивали двух зайцев: пока простаки разинув рот глазели на игру, к ним подкрадывались те, кого в шайке называли тяглецами, и рыскали по одежде или попросту срезали мошну у незадачливых жертв. А уж о том, чтобы выиграть в зернь у мороч
В отличие от бойких, шумных разбойников, Мстиша сидела тихо и понуро, мрачнея всякий раз, когда кто-то все-таки отваживался попытать судьбу или попросить любовное зелье у неприветливой знахарки. От любого недуга и напасти она потчевала всех из одной склянки: это снадобье она сварила для разбойников еще в лесном вертепе из листьев мать-и-мачехи и скукожившихся ягод рябины. Вылечить не вылечит, но и хуже не сделает. И все же, несмотря ни на липовое зелье, ни на советы, что Мстиша выдумывала на ходу, людской поток не иссякал. К ней продолжали идти, и когда в конце дня Желан пересчитывал заработанные ею резаны, по его лицу пробегала довольная ухмылка. Мстислава только начинала понимать цену деньгам, но было ясно: слава ученицы Шуляка приносила шайке немалые барыши.
Осознав наконец, почему Желан так сильно вцепился в нее, Мстиша поняла, что пора бежать. Он не отпустит дойную корову по доброй воле, и следовало воспользоваться первой же возможностью для побега. Мстислава корила себя за то, что не сделала того раньше, ведь улизнуть в лесу было куда проще. Сейчас она без раздумий предпочла бы нынешней жизни скитания по чащобе.
Решившись, она начала готовиться. Лачугу, служившую разбойничьим станом, окружал гнилой забор, и, опасаясь облавы, Чубатый распорядился охранять ворота. Мстише удалось присмотреть место, где можно устроить лаз, и несколько вечеров она потратила на то, чтобы незаметно расшатать и без того уже плохо державшиеся доски. Дело оставалось за малым – выгадать подходящий миг и улизнуть.
Случай представился быстро. В один из вечеров Желан праздновал успешный побег своего подельника из острога, и Мстислава язвительно подумала, что нынче одним свободным человеком станет больше. Притворившись, что отправилась до отхода, она выскользнула во двор. Сторож, раздосадованный тем, что вынужден пропускать попойку, не слишком прилежно выполнял свои обязанности, предпочитая коротать время с кружкой браги, поэтому Мстислава без труда пробралась к заветному месту. В душе благодаря Незванину худобу – хоть в чем-то тело ведьмы давало преимущество, – она раздвинула доски и протиснулась в приоткрывшуюся щель.
