У Мстиславы екнуло сердце. Только теперь она поняла, как смотрели на нее все эти люди. Все, кроме «брата» – тот видел лишь никчемную сестрицу, на которую, очевидно, обрушивались отцовские колотушки. Здоровый детина стоял перед ней, точно нашкодивший малец, и душа Мстиши радостно встрепенулась от знакомого, давно забытого ощущения – вкуса власти. Чувство почти явственно пьянило, и ей пришлось заставить себя опамятоваться. Горький опыт подсказывал, что людям нельзя доверять. Особенно таким. Сегодня они готовы лобызать землю, по которой она ступает, а завтра утопят в придорожной канаве.
Вместо ответа Мстиша медленно и с достоинством кивнула, как если бы отвечала недалекому боярину на глупый вопрос на батюшкином пиру.
– Тогда, может, знаешь снадобье или хитрость какую, беде моей пособить…
Разбойник снова бессмысленно улыбнулся и потупился. Мстислава молчала, не собираясь помогать ему в очевидном затруднении.
– Вишь, у меня… Ну, как бы сказать… Михирь мой, того, значится…
– Да невстаниха тебя замучила, Блоха, так и говори прямо, неча кругами ходить! – раздался рядом заливистый хохот.
Блоха совсем скуксился и, понуро повесив голову, слабо кивнул.
Мстиша едва удержалась, чтобы не фыркнуть. Ее злили собственная беспомощность и зависимость, в которую она попала от каких-то проходимцев, злили мерзкие рожи, с неприкрытым любопытством пялящиеся на нее и жадно предвкушающие смущение и стыдливость забитой деревенской девчонки. Мстислава не испытывала к гадкому Блохе ни толики сочувствия, и ей было приятно его унижение. Но она понимала, что нельзя позволять себе ни смутиться – благо едва ли ей было знакомо это чувство, – ни дать слабину. До сих пор никто из этих дикарей не посмел прикоснуться к Мстише, но ее безопасность всецело зависела от благосклонности Желана, на которую не приходилось рассчитывать. Но если она сумеет поставить себя как сведущая в волшбе колдунья, у нее появится более прочная опора под ногами. Никто не хочет связываться с ведьмой.
Мстислава пошарила в сундуках памяти, где хранились бесчисленные нянины побасенки, и, призвав все возможное спокойствие и уверенность, невозмутимо ответила:
– Что ж, знаю средство от твоего недуга. – Она откинула крышку туеска и, наобум вытащив одну из склянок, повертела ею у Блохи перед носом. – Зелье тебе приготовлю из трав заветных. Но это только полдела, – строго добавила она, и блаженная ухмылка, затеплившаяся на лице детины, померкла. – Надобно тебе будет пойти в речку, вешнюю, студеную, там найти корягу, что из воды показывается.
– Поторчину, что ли? – с сомнением протянул разом приунывший Блоха.
– Ее, – важно кивнула Мстиша. – Ту поторчину нужно будет отколупнуть зубами, сколько сможешь. Принесешь ее мне, истолчем да в зелье добавим. А воду из-под коряги набери в ведро, будешь пить и обливаться.
С благодарностями и вежливыми бормотаниями разбойник удалился, оставив Мстиславу дальше разбирать свои пожитки. Хотелось надеяться, что придуманный на ходу способ подействует.
Впрочем, даже без подтверждения действенности ее волшбы первые всходы появились совсем скоро: вечером к Мстише на поклон пришел другой разбойник. Этого донимал чирей в подмышке. Смутно припомнив разговоры Незваны с Шуляком, под которые она пряла, борясь с дремотой, она решила лечить напасть печеной луковицей. Мстиславе пришлось потрудиться, чтобы скрыть отвращение и подкатывающие волны тошноты, когда она касалась вонючего немытого тела и обихаживала безобразный нарыв, но, к ее удивлению, наутро хворому и в правду стало гораздо легче.
Желан поглядывал на растущую славу сестры с молчаливым неодобрением, и Мстиша видела, как он час от часу мрачнеет. Каждый вечер разбойников заканчивался попойкой, и она старалась держаться подальше от их глаз. Уважение и суеверный страх, заработанные ею днем, могли легко улетучиться в пьяном пылу, и, когда на третий день вынужденного пребывания в лесном вертепе к Мстиславе, с головой закутавшейся в Незванину ветошь у костра, подсел Чубатый, душу стиснуло нехорошим предчувствием. От него за версту несло кислым перегаром, а перекошенное хмелем и злобой лицо не предвещало ничего доброго.
Мстиша попыталась улизнуть, но увешанная перстнями лапища тяжело опустилась на ее плечо, не давая подняться с места.
– Куда это ты заторопилась, сестренка?
Его язык уже заплетался, но хватка была сильной.
– Отпусти, спать пора.
Мстиша постаралась скрыть раздражение и нарастающий страх за нарочитым спокойствием и решительно поднялась, когда Желан резким движением откинул полу ее поддёвки и с яростью дернул за ножны, висевшие на поясе. Тоненькая покромка горестно треснула, и Мстислава, захлебнувшись вскриком, неосознанно обняла себя, подбирая обрывки пояска. Чубатый, даже не взглянув на нее, вертел перед глазами Мстишин клинок: тот, что подарил ей тата, тот, которым она срезала косу, тот, которым в порубе была готова защищаться до последнего или оборвать собственную жизнь.
