Она улыбается, и сразу начинает выглядеть моложе. И мне ужасно хочется все ей рассказать – и про Леру, и про Артемку. И я рассказываю – быстро, пока не передумала. Умалчиваю только о Кухаренко.
Она умеет слушать. Она не задает вопросов, не поддакивает, не высказывает ни сожаления, ни сочувствия, ни поддержки. Просто слушает. Но в ее зеленых глазах отражается столько всяких чувств – от удивления до чего-то похожего на одобрение, – что слова и не нужны.
– Вы не должны были сворачивать со своего пути только потому, что на него выскочила Лера.
Она говорит это тихо, но без тени сомнения.
– Вы хотели учиться в Лондоне – так поезжайте туда, если это еще возможно. Благородство – это хорошо, но до определенного предела. Разочарованный воспитатель не способен сделать счастливыми своих воспитанников. Я не пытаюсь философствовать, но рано или поздно, вы поймете, что совершили ошибку, и за эту ошибку возненавидите и себя, и их. А они ни в чем не виноваты. Да, и послушайте – Лере вы тоже ничего не должны.
Она говорит спокойно – как будто о чем-то привычном. Таким же тоном она могла бы рассказывать о новой марке кефира, который она купила в соседнем супермаркете. Или о рецепте пирожного, который прочитала в рекламной газете. Честно говоря, это обидно.
– А разве вы кому-то что-то должны? – чуть не выкрикиваю я. – Зачем вы снова лезете в это болото?
Ее плечи чуть приподнимаются. Она ни на йоту не рассердилась.
– Я же говорю – сумасшедшая. Но вам совсем не обязательно становиться на меня похожей. И поймите – детям можно помогать и по-другому. Приезжайте к ним в гости, отправляйте подарки. Или усыновите кого-нибудь. Только не потому, что вы кому-то что-то должны. А просто так.
«Привет из солнечного Таиланда, Варюха!
Как там у вас, на севере? Извини, что долго не отвечал. Целую неделю не пользовался гаджетами. Из принципа. И собираюсь эту практику продолжить – так что не обижайся, если вдруг опять буду «вне зоны действия».
Ты уже знаешь, что из Лондона я сбежал. Да, признаюсь, – дезертировал. Ты спрашиваешь, почему? Не поверишь, но сам не знаю. Туман, скука – это понятно. Но дело даже не в этом. Точнее, не только в этом.
Кстати, папаша, как ни странно, рад. Наверно, в нынешних условиях мэрам, которые держат нос по ветру, не полагается отправлять отпрысков в страну потенциального противника.
А ты как? Все еще в Солге? Послушай совета – линяй оттуда. Хочешь, приеду за тобой? Ударим, так сказать, автопробегом по бездорожью. Представляешь лица твоих нынешних соплеменников, когда ко крыльцу подкатится карета? То есть, «феррари», я хотел сказать – согласись, это почти одно и то же. Времена меняются, и транспортные средства – тоже.
Кстати, если встретишь Лиду, стребуй с нее что-нибудь за проигранное пари. Помнишь, я тебе писал? Она была уверена, что ты не пробудешь в Солге и пары месяцев. Пусть хоть конфет детям купит или памперсов – ты знаешь, что нужнее.»
Я еду в Солгу писать заявление об увольнении. Думаю, Туранская не удивится. А Удальцова, наверно, расстроится.
А «метеоры»? Я даже самой себе боюсь признаться, что к ним привыкла. Даже к Эдику Добронравову.
Зоя встречает меня на крыльце. Я едва успеваю подумать: «Надо же, как соскучилась!», как она выплескивает:
– Из Москвы звонили, из больницы, где Темка лежит. У него опухоль в голове нашли.
Остальное я выслушиваю уже в комнате. Я так и сижу на диване – в пальто, в сапогах. На полу лужица от растаявшего снега.
Что могло стать причиной заболевания, никто сказать не берется. Может быть, травма, может быть, нервное потрясение или что-то другое. Но положение настолько серьезно, что операцию нужно делать срочно. Более того, на такой стадии развития заболевания даже известные московские врачи за операцию не берутся. Говорят, нужен специалист очень узкого профиля – таких во всем мире единицы. Главный российский хирург (она так и сказала – «главный российский») такого профиля уже очень стар, и хотя он еще делает операции взрослым больным, брать на себя ответственность за ребенка не готов.
Лечащий врач Артема уже связался с зарубежными клиниками, в двух из них согласились помочь. Но стоит такая операция бешеных денег. В израильской клинике – двадцать пять тысяч долларов. В немецкой клинике – тридцать тысяч евро. Чтобы повысить шансы на благоприятный исход, операция требуется срочная. В Израиле в расписании у нужного хирурга нашли окно, куда он согласился записать Артема, но деньги должны поступить на счет клиники до операции.
Я в пальто, но мне холодно.
– А государство может выделить эту сумму? Или кто там выделяет – фонд социального страхования?
Зоя качает головой:
– Он посоветовал обратиться в благотворительные фонды – я туда еще не звонила. А Темке уже загранпаспорт начали оформлять говорят, в таких случаях, можно по срочному, за несколько дней. Как хорошо, что ты приехала!
И тыкается лбом мне в плечо.
