– Она тогда так посмотрела на меня! Честное слово, пот прошиб. Не было ни истерики, ни даже слёз. Она спокойно сказала, что подумает. И пошла к вокзалу. А я бежал следом и пытался объяснить, почему я не могу поступить по-другому. До сих пор стыдно вспомнить! Я уговаривал ее никому об этом не говорить – хотя бы до дня выборов. Я тогда почему-то особенно боялся, что она расскажет Веснянской. Ты не знаешь Леру; она – совсем шальная. Непредсказуемая абсолютно. Трудно сказать, как бы она себя повела, если бы узнала про нас с Дашей. Может, это немного самонадеянно с моей стороны, но мне казалось, она мне тоже симпатизирует. Не потому, что я такой замечательный. Просто с кем они общались раньше в своей Солге? С пьяным быдлом, не умеющим связать двух слов, не привыкшим подавать дамам руку? Они обе смотрели на меня с обожанием. Нет-нет, с Лерой у нас ничего не было. Нужно было бы быть совсем сумасшедшим, чтобы завести с ней интрижку. Даша ей ничего не сказала, за что я ей очень благодарен. Конечно, ни о какой агитационной поездке по деревням в том состоянии, в каком она была, не могло быть и речи. Она нашла предлог и ехать отказалась. Лерка кипела от гнева. Всю неделю, что мы ездили по району, она жалела меня и говорила, что Дашка ей теперь не подруга. А я боялся возвращаться в Солгу. А когда мы вернулись, Даша уже уехала. Не знаю, куда. Она не позвонила и не написала. А я до самого дня выборов трясся, как заяц. И когда мы отмечали победу и пили шампанское, я всё еще не мог улыбаться. Это было такое напряжение! Я только спустя несколько дней понял, что всё это время думал только о себе. Она уехала без денег, с одним чемоданом. Много ли вещей может поместиться в старый чемодан?
Интересно, если бы все это он рассказал не мне, а Лере, пожалела бы она его? Что оказалось бы важнее – дружба и собственные моральные принципы или все-таки любовь?
– Куда она могла поехать? Ты не пытался ее найти?
– Она рассказывала мне, что у нее есть родственница в Подмосковье – старшая сестра матери. Мы однажды с ней говорили о детстве. Они не переписывались несколько лет, а в прошлом году снова стали общаться. Надеюсь, она поехала к ней. Не искал ли я ее? Нет, не искал. Боялся. Считал, что так лучше. Я ничего не могу ей предложить. Знаю, что вел себя как страус, но постарайся меня понять.
Он смотрит на меня с такой надеждой! Ждет, что я пойму и поддержу. Эх, Илюша, Илюша!
Я беру его под руку, и на его щеки возвращается румянец. Мы снова идем по улице.
– Ты должен ее найти! Нет-нет, я не собираюсь читать тебе нотации. Но ты должен ее найти.
Кто я такая, чтобы давать ему советы? Он старше, он опытней, и это – его личная жизнь. И все-таки мне хочется до него достучаться.
– Можно узнать у Туранской адрес Дашиной тетки, – предлагаю я. – Можно написать ей или съездить туда. Ты только подумай, как ей сейчас одиноко.
Дашу я знаю только по нескольким ее письмам и Лериному дневнику. Но мне почему-то кажется, что она – хороший человек. И я почти уверена, что Илья тоже это знает.
– Ты говоришь, что ничего не можешь ей предложить. Но ты можешь – хотя бы деньги. Да, предлагать деньги – дурной тон, но иногда они просто необходимы. Ребенку нужно что-то есть, его нужно во что-то одевать, а Даша сейчас вряд ли может работать. Да это нужно не только ей – это нужно и тебе! Ты никогда не сможешь быть спокойным, если их не найдешь. Ты только подумай, что, может быть, когда-нибудь ты будешь баллотироваться в губернаторы или даже президенты, и вдруг какая-нибудь бульварная газетенка обнаружит, что у тебя есть дочь или сын, которую или которого ты бросил.
Он невесело улыбается. Уверена, такие мысли уже приходили ему в голову.
– Не обязательно жениться на Даше, чтобы принимать участие в жизни твоего (ты только вдумайся – твоего!) ребенка. Ты же не хочешь, чтобы он голодал, чтобы ходил в обносках? Ты же хороший человек!
Он останавливается и растерянно смотрит на меня.
– А как же мы?
Глупенький, самовлюбленный мальчик!
Я плотнее кутаюсь в шаль.
– Ты извини, но я, кажется, тоже не подхожу на роль жены депутата.
Алла приезжает в Солгу в понедельник. Вернее, ее привозит Дубровина на такси. Наталья Павловна помогает ей выйти из машины, заботливо поддерживает под руку, когда та, скользя по обледенелым мостовым, пытается дойти до крыльца.
Я много слышала и читала о Пронинской, но когда мы знакомимся с ней, она не производит на меня какого-то особенного впечатления. Да, довольно симпатичная девочка, но не более того. Может быть, все дело в том, что у нее уже нет тех роскошных волос, на которые все обращали внимание. А может быть, дело в шрамах на лбу и на подбородке. Или в загипсованной руке.
В квартиру Дубровиной я прихожу по просьбе Натальи Павловны – приношу девочке обед из детдомовской столовой. Дверь, как обычно, не закрыта. В Солге вообще двери на замки закрываются редко. Стучусь, ответа не получаю, но все-таки прохожу в гостиную.
Алла сидит в наушниках в кресле с книгой в руках. Замечает меня и нажимает на кнопку плеера.
– Привет! – улыбаюсь я. – Надеюсь, я тебя не напугала? Читаешь?
