Эйден кивнул, с трудом отворачиваясь от виселицы и догоняя товарища.
— Впереди долгая дорога. Успеем.
До полудня почти не разговаривали. Однако дорога была и правда долгая. Ехали весь день, только раз перекусив в седле хлебом и варёными яйцами. Когда беседа всё же завязалась — они оба обходили острые, неприятные темы, не сговариваясь, старались держаться чего-то любопытно-нейтрального. Единственную деревушку, в которой можно было бы остановиться, миновали в шестом часу, ещё засветло. В итоге на ночлег было решено расположиться в редком березняке, более сухом и высоком, чем вся оттаивающая округа.
Эйден уверенно выбрал местечко на небольшом холме, легкий ветерок был лучше весенней сырости. Аспен не возражал, по отдельным повадкам и общему поведению товарища легко было понять, что путешественник он опытный. Быстро собранный хворост и разожжённый легко, без дыма, костёр — только подтверждали это. Эйден был рад ответить на все услуги спутника, оказанные ранее, и, что уж тут скрывать, ещё больше радовался возможности размять одеревеневшее тело, пока не привыкшее к седлу. Между трёх стволов был умело натянут парусиновый тент, на случай дождя, образующий скошенную крышу и одну стенку, отражающую часть света и тепла. Ужинали с аппетитом, а спали крепко и без сновидений. И на утро ни один из них уже не проверял, на месте ли ценности.
Аспен, как и накануне, проснулся первым. Он всегда вставал очень рано, почти независимо от того, когда ложился. Отойдя на пару десятков шагов, чтобы не будить Эйдена, он разложил на старом бревне аккуратный кожаный свёрток с множеством карманов и петелек. Радуя глаз, блеснула полированная сталь. Бритва, небольшой стаканчик, рукоять помазка, ножницы, флакон с бальзамом и оправа открывающегося зеркальца — всё отливало безукоризненно чистым, приятно тяжёлым металлом. Аспен сполоснул лицо из фляги, внутренне улыбаясь свежести, прохладе и предстоящему ритуалу. Коробочка с мятным мылом собственного изготовления открылась, туго щелкнув крошечными, будто деталь часового механизма, петлями. Где-то в ветвях запела зарянка. Лезвие бритвы точными, плавными движениями заскользило по намыленной коже.
Аккуратная, отливающая тусклой медью бородка, была очерчена просто и идеально, будто каждое утро над ней работал лучший цирюльник. В дорогом сардийском зеркале отражались глубоко посаженные серые глаза. Этот прямой, почти немигающий взгляд мог смутить и нередко смущал собеседника, сбивая с мысли и заставляя забыть даже заготовленные слова. Аспен смотрел так специально, отшелушивая то, что сам считал лишним, не интересным или наигранным. Однако при этом сам, хоть накануне и утверждал обратное, подстраивал манеру держать себя под конкретную ситуацию, текущие обстоятельства и определённых людей. Он делал это инстинктивно, неосознанно, и, вероятно поэтому, уместно и почти незаметно. Широкий, приметно крепкий лоб и густые брови могли выразить самые тонкие оттенки эмоций, при этом, не теряя той общей печати достоинства и самообладания, чётким оттиском видневшейся во всём его образе.
Во время бритья Аспен был собран и сосредоточен, в то же время, как это часто бывает, размышляя о другом совершенно без вреда для дела. Он вспоминал интересный вчерашний опыт, Эйден позволил опробовать свой артефакт, объяснив, как им пользоваться. Общий механизм действия был потрясающе прост и даже элегантен. Будучи мастером артефактики, Аспен по достоинству оценил уникальный предмет. Отдельное удовольствие ему доставила реакция товарища, когда он без подготовки, с ходу, добыл сразу двух куропаток. Поднятых из редкого кустарника простым заклинанием, брошенным также легко и ловко. Да, некоторое тщеславие было присуще Аспену, но, по его собственному убеждению — не являлось недостатком или даже простительной слабостью. Он не упивался собственным превосходством, даже когда оно было очевидно, а лишь отмечал его, не стараясь задеть других. Разумеется — за исключением случаев, когда требовалось уколоть нахала в ответ.
