— Я и сам не знаю, почему ты. Видишь ли, после того, как я побывал на тихоокеанских островах и узнал, что существует целое племя каннибалов, обожествляющих человеческую кожу, я понял, что не один такой. Я был в этой деревне, заплатил целое состояние проводнику. Ты не поверишь, что они делали! Они оббивали кожей врагов свои жилища, накладывали ее на свое тело и при этом изменялись внешне полностью, оббивали музыкальные инструменты, делали светильники… Превращая кожу в гладкий дубленный холст, они писали на этих холстах картины. Мир не видел еще таких шедевров! В них чувствовалось что-то божественное, как шепот ангелов, какая-то особенная рука провидения. Именно там я узнал про медальон — знак избранных, что ли. Эти медальоны специально одевали на того, кто был предназначен в жертву. Это были медальоны жертвы, судьбы. Время от времени, когда не было ни войн, ни междоусобиц, они выбирали претендентов из своего племени и тянули медальон как жребий. А потом того, кто случайно вытянул медальон, приносили в жертву богам. Причем тот, кого приносили в жертву, почитал это за великую честь! То, что именно он достал медальон, означало, что его выбрала сама судьба! Я сам видел, как дрались между собой претенденты на роль жертвы. Каждый хотел быть жертвой! Так вот: перед смертью жертва несколько дней носила на себе, на своей коже такой медальон.
Я подружился с каннибалами. И они подарили мне несколько таких медальонов. Они их делают сами, вручную. Тогда я придумал некую игру. Когда мне требовался подручный материал или хотелось сделать запас, я разбрасывал медальоны в тех местах, где должна была проходить моя выставка, или куда я собирался приехать. Конечно, я делал это не сам. Нанимал специального человека. Он даже не догадывался, в чем суть этой игры, думал, что это какой-то мистический ритуал. Делал он следующее: накануне открытия выставки он подбрасывал медальон под дверь галереи, где должно было состояться открытие. Тот, кто находил медальон — что ж, того и ожидала судьба. Это означало, что человек выбран судьбой на роль жертвы. Прямо воля богов. Ты не поверишь, но я бросал медальон 7 раз, и только 3 раза это было успешно. Четыре раза он вернулся ко мне, его просто никто не нашел. А три раза были удачны. Это были две женщины. Одна совсем молоденькая девчонка лет 17, и один раз женщина постарше — 43 года. И еще один раз был мальчишка, 20-летний студент. Надо ли говорить, что я внимательно отслеживал всех гостей выставки, где разбрасывал медальон. Я всегда делал это в небольших городах, чтобы никто не догадался. Особенно, когда люди, которые нашли медальон, исчезнут. Знаешь, а мне повезло. Никто не связал исчезновение этих людей без вести со мной. Никто не сопоставил исчезновение этих людей с находкой медальона. На сегодня все они числятся пропавшими без вести. Это была судьба, случай. Ты должна была стать четвертой. Я увидел тебя возле входа, потом вызвал сюда. Но не убил. Теперь ты знаешь.
Сафин замолчал. Молчала и я, пытаясь переварить страшную правду. Я знала, что меня ожидает что-то ужасное, когда намеренно вернулась к смерти Марии Беликовой. Но я не думала, что оно будет таким. Жуткие слова Вирга Сафина не укладывались у меня в голове. Его темные непроницаемые глаза, уставившиеся на меня в упор, были похожи на надгробные камни. Или камни жертвоприношения, обильно покрытые кровью. Я чувствовала исходящий от них холод.
— Да, я чудовище, — с каким-то странным удовлетворением Сафин мотнул головой, — но я рад, что теперь ты знаешь правду. Меня она тяготила. Особенно, когда ты стала моей потерей и одновременно моим приобретением. Ведь ты до сих пор носишь медальон.
Машинально я потянулась к шее, расстегнула жуткую полоску кожи, и бросила медальон на столик. Сафин усмехнулся:
— Все равно это ничего не меняет. Все идет так, как оно есть.
— А Комаровский? — мой голос дрожал, — Почему ты убил Комаровского?
— Комаровский был совершенно другой историей. Он сам сделал свой выбор. Его мне не было жаль.
— Не жаль?
— Ты проницательна. Но все равно другого выбора у меня не было. Если ты хочешь услышать, я расскажу. Комар был моей семьей. Единственной семьей, которая была у меня долгие годы. Ты, наверное, не сможешь это понять.
— Я понимаю.
