— И что — теперь ребенок готовый нужен? Муж-то новый в курсе, что он есть у тебя, ребенок-то?
— Мама! Ну, конечно, он в курсе! Мы пока не обсуждали вопрос о переезде Антона к нам, но…
— И нечего обсуждать! — перебила Тамара Андреевна, удивив Анфису этим решительным настроем. — Он здесь вырос, у него прекрасный отец! И выброси из головы свои мысли, Антона тебе никто не отдаст!
— Ну, это мы еще посмотрим! — заявила Олеся. — Я мать и имею право…
— Никакого права ты не имеешь! Ребенок по решению суда должен жить с отцом, и он останется жить с отцом, потому что Стас прекрасно о нем заботится! Я лично пойду по всем инстанциям, если потребуется, и добьюсь, чтобы тебе вообще запретили к нему приближаться!
В голосе Тамары Андреевны было столько решимости, что Анфиса ни на секунду не усомнилась — мать так и поступит, а если будет необходимо, то и все свои и отцовские связи задействует, но Олеську родительских прав лишит.
Это было очень неожиданно и для сестры, та, видимо, не рассчитывала на подобный прием, привыкла считать, что родители будут исполнять любой ее каприз. Но сейчас речь шла о судьбе шестилетнего мальчика, совершенно не знавшего эту женщину, привыкшего, что у него нет мамы, но есть папа, тетя Фиса, дед и две любимые бабули, и их заботы и любви ему хватало с лихвой.
Анфиса в какой-то момент испытала даже что-то похожее на жалость к непутевой Олеське — очень трудно наблюдать, как рушатся твои иллюзии. Но потом это прошло — мать была права, Антон не игрушка, чтобы сперва отказаться от него, а потом начать тянуть к себе в тот момент, когда захотелось.
— Мы пойдем, — твердо сказала Анфиса и вышла в прихожую.
За ней последовала и мать, тяжело дышавшая и старавшаяся изо всех сил держать лицо. Не говоря ни слова, она погладила по голове Антона, затихшего на руках Анфисы, и, неожиданно, саму Анфису, которой этот жест объяснил все, что чувствовала мать, лучше любых слов.
Уже сидя в машине, Анфиса перевела взгляд на племянника, скорчившегося на заднем сиденье:
— Антоша, все в порядке?
Мальчик вздохнул и кивнул:
— Да… А почему бабуля сказала, что эта тетя — моя мама?
— Потому что это так и есть, — тоже вздохнула Анфиса.
— Но я не хочу с ней жить. — Антон снова накуксился, собираясь зареветь.
— Так, а вот это прекрати! — велела Анфиса, высовываясь между сидений. — Тебя никто не отправляет жить с ней.
— Пообещай! — потребовал племянник.
— Антон, я не могу тебе что-то обещать, потому что такие вопросы решает твой папа.
— Но ты меня не отдашь? — настаивал он, и Анфиса твердо произнесла:
— Нет, Антон, я тебя не отдам. Ну что, поехали? Папа ждет, наверное.
— Поехали, — кивнул племянник.
Олеся тогда уехала в Токио буквально на следующий день, обменяв билет и даже не попрощавшись с Анфисой.
На целых три года в семье воцарился мир и покой, а о визите Олеси никто словно бы и не вспоминал.
Светлана Котельникова вблизи оказалась худенькой, маленькой, про женщин такого типа действительно говорят — «метр в прыжке», как и определил дальнобойщик Круглов, и ее внешность никак не вязалась у Полины с тем количеством нападений и убийств, что совершила банда, в состав которой она входила. Блеклые светлые волосы лежали на острых плечах локонами, глубоко посаженные, тоже словно вылинявшие, глаза смотрели на Полину абсолютно равнодушно, как будто Светлана не представляла, кто перед ней. Острый носик, плотно сжатые губы, светло-зеленая кофточка, сложенные в замок на коленях руки, но поза напряженная, в отличие от взгляда, — спина прямая, ноги в белых кедах поставлены на носочки, словно женщина в любой момент собирается вскочить и броситься наутек. Хотя — куда бежать в крошечном кабинете с зарешеченным окном под самым потолком?
— Добрый день, Светлана Михайловна, — произнесла Полина, глядя на женщину. — Меня зовут Полина Дмитриевна Каргополова, я старший следователь Следственного комитета, буду вести ваше дело.
— Я не буду давать показания, — заявила она твердо, хотя в лицо при этом Полине не посмотрела, отвела глаза в угол.
— Так я еще и не спрашиваю ни о чем.
— Вот и не трудитесь, я ничего не буду говорить.
Полина пожала плечами:
— Это ваше право, конечно. Просто, Светлана Михайловна, своим молчанием вы ничего не добьетесь. В вашей ситуации работает простое правило — кто раньше начал говорить, тот меньше и получит.
— Мне все равно. Я ничего не знаю и говорить не буду, так и запишите.
Каргополова поняла, что здесь надо действовать как-то иначе. Несмотря на хрупкую внешность, Котельникова оказалась довольно твердой по характеру, этого Полина никак не ожидала.
— Не хотите спросить, как состояние вашего мужа? — спросила она, внимательно глядя на Котельникову, но та даже в лице не изменилась:
— Нет, не хочу.
— Почему, позвольте спросить? Вы же знаете, что он получил тяжелое ранение.
— Раз вы упомянули его состояние, значит, он жив, мне этого достаточно. Больше ничего знать не хочу. Можно мне назад, в камеру?
