Он имеет в виду: вы-то были на похоронах моей жены, и я должен был отплатить вам тем же. И, не меняя тона, добавляет:
— Вот дрянь.
И тут его неожиданно прорвало: мать Констана ездила на Лазурный Берег к любовнику, этот роман тянулся уже три года, он после ее смерти нанял детектива, чтобы узнать правду, а мне ничего не говорил из солидарности с моей любовью к Доминик, да мне и без того было плохо.
— Она ни в грош меня не ставила, никогда не верила в мою работу, она измучила моего сына и убила вашу жену, — подытожил он, отчетливо и холодно выговаривая каждое слово и пристально глядя на свою новую супругу — конечно же, он старался уверить себя, что на сей раз не ошибся в выборе.
Потом он вдруг смотрит на меня с таким изумлением, что я сразу пугаюсь, не отклеились ли мои усы.
— И вы мне дарите стаканы, которые она подарила вам?
Я пытаюсь изобразить на лице покорность судьбе, чтобы подчеркнуть символический смысл моего подарка. Он недоверчиво повторил:
— Вы потеряли жену из-за моей бывшей, и теперь дарите мне ее подарок?
На глазах у него выступают слезы, руки начинают дрожать, он роняет фужеры на пол, и они разбиваются вдребезги. В ужасе он просит у меня прощения и ранит себе руки, подбирая осколки. Чтобы как-то его утешить, я говорю, что у меня еще такие есть, что все в порядке, что его зовет жена. И укрываюсь в буфетной, предчувствуя, что он, желая загладить вину, уже готов предложить себя в качестве свидетеля, когда придет мой черед заново устраивать личную жизнь.
Я глотаю какое-то игристое тутовое вино — сногсшибательный напиток, видно, большую скидку на него дали, — и сквозь нарядную щебечущую толпу иду на поиски туалета, проверить состояние моей накладки. Мое присутствие на этой дурацкой церемонии для успешных людей совершенно неуместно — ну просто белой ворона, — боюсь, по моему лицу это слишком заметно.
На террасе, в облаке солнечной пыли, появились, держась за руки, Констан и Аурелия. Я останавливаюсь и смотрю, как они уходят в аллею каштанов, уже выпускающих первые почки. Маленький сирота идет по моим стопам: вон, тащит за собой приемную полу-сестрицу, которая в один прекрасный день станет его первой женщиной и, вполне возможно, отобьет у него всякий интерес к остальным.
На одноногом столике в стиле ампир — телефон, на нем замок, который забыли запереть. Я снимаю трубку и, слушая голос Доминик, набираю свой код дистанционного запроса. Газета благодарит меня за некролог, который сразу был отправлен в архив, и просит дать критический отзыв на роман о футболе, поскольку приложение «Ливр» на будущей неделе посвящается открытию Стад де Франс. Там, на лужайке, Аурелия чихает без остановки, согнувшись пополам, Констан достает из кармана своего полосатого костюма два марлевых респиратора: один галантно протягивает ей, а второй цепляет себе на нос, чтобы защититься от пыльцы. Не отводя взгляда от этих юных жертв весны, я набираю код удаления сообщений. Непривычный сигнал — и у меня перехватывает дыхание. Я перепутал цифры. Вынимаю из записной книжки памятку, пробую отменить команду, но поздно. Вместо сообщений я только что стер приветствие.
Я бросаюсь к машине, расталкивая гостей, позирующих фотографам, нажимаю на газ, осыпав застолье во дворе дождем из гравия и мчусь к шоссе, цепляясь за надежду, что дома смогу перепрограммировать телефон и найти голос Доминик в памяти автоответчика.
Однако спустя триста километров пути и получаса бесплодных попыток мне приходится смириться с неизбежным. Вместо одной-единственной записи, где звучал ее голос, теперь лишь помехи с прорезающимися голосами гостей со свадьбы, да мой отчаянный выкрик: «Черт побери!»
Сидя у кровати, за мной наблюдает кот. Интересно, о чем он думает? Осуждает, обвиняет, или напротив, поддерживает мое решение сжечь мосты, шагнуть в новую жизнь, чего мне так желала Доминик в своем прощальном письме?
Я снимаю парадный костюм, надеваю обычный, набрасываю на плечи плащ, в котором всегда отправляюсь в дом напротив, и снова выхожу из дома, уже в ночь. Повернув за угол улицы Жюно, прикрываю лицо платком, отклеиваю усы и убираю их в футлярчик.