5–часовой полет до Фунафути на высоте 500, над изумительно–красивыми архипелагами бывшей Американо–Британской Полинезии происходил на фоне обсуждения специфики китайских традиций: от шаманизма, буддизма Пути Дамо, и даосизма Лао Цзы и Кун Цзы, до коммунистической доктрины Сунь Ят Сена и культурной революции Мао Цзе Дуна, возрождения Дэн Сяо Пина и нынешней политики «Разумно–открытых дверей». При этом разговор все время соскальзывал в сторону дилеммы «даст – не даст».
Керк деловито скачал из интернет несколько образцов классической китайской лирики и попытался петь ее, аккомпанируя себе на укулеле.
Фрис терпеливо выслушала и вынесла краткий приговор:
— Полная лажа.
— Сама ты лажа, — обиделся Керк, — Это Ли Шанинь, «Морозная луна», IX век.
— Оно и видно, что IX век, — ехидно ответила шведка
Керк совсем обиделся, снова ушел в сеть и проторчал там до приводнения у причалов яхтклуба Ваиаку–Фонгафале.
Невысокая, но спортивно сложенная девушка, одетая в модный здесь саронг модели «elladi» (короткий треугольник золотисто–блестящей ткани, застегнутый антрацитово–черными фибулами на левом плече и около правого бедра) энергично помахала над головой маленьким рюкзачком армейского образца.
— Hei, foa! Рон и Керк с Никаупара – это вы, или как?
— Типа, да! — отозвался Рон, — Если ты — Юн Чун, то двигай сюда.
— Правая грудь у нее классная, — негромко констатировал Олаф, — если и левая не хуже…
— Wow! – обрадовалась Юн, заглядывая в кабину, — У вас есть укулеле!
Через мгновение она уже приземлилась между Олафом и Керком, и завладела мини–гитарой, прежде, чем кто–либо успел сказать, хоть слово.
— Я последний год немного учусь на ней играть, — продолжала китаянка, в то время, как Рон разворачивал флайку на взлет, — Я не обижусь, если мне скажут, что я делаю не так, потому что это для пользы, а иначе ничему не научишься.
Флайка прокатилась по лагуне, и мягко оторвалась от воды. Юн Чун тронула тонкими сильными пальцами струны, и спела на пробу:
Погладив укулеле ладошкой, она пояснила:
— Это Дани Макемали, фиджийский поэт прошлого века. А еще мне нравится вот это:
— Это грустное, про девушку–маори, которая скучает по дому. Я тоже скучаю по дому, но все равно, отсюда каждый раз жалко уезжать. Бывает так грустно, что человек не может быть и там, и там.
— Я стараюсь привозить отовсюду побольше фоток, — сообщила Фрис, — Они у меня везде, даже на потолке. Смотришь, и получается, что ты и там, и там, и там.
— Фотки – это только фотки, — вздохнула Юн, — А как возьмешь с собой море, небо, рифы, разноцветных рыбок, и людей, с которыми подружился?
Пума тихонько хлюпнула носом, несколько раз быстро моргнула глазами, и коротко, как будто стесняясь, потерлась щекой о плечо Рона. Иногда (очень редко) у нее бывали такие мгновения сентиментальности, которой она мимолетно заражалась от попутчиков.
Керк вздохнул и покачал головой.
— Девчонки, если бы я так переживал каждый раз, то у меня бы сердце давно разорвалось на мелкие кусочки. Вот на такие (он показал пальцами вероятный размер кусочков).
— Наш лейтенант правильно говорит: мы уносим с собой все, что увидели, — веско сказал Рон, — И нечего переживать.
— Вот это верно, — поддержал Олаф, — А еще есть специальный аутотренинг. Утром, как только проснулся, три раза громко говорить вслух «Жизнь прекрасна!». И только потом уже начинать о чем–то думать. Я пробовал – мне помогает.
…
Шуанг плавно потянул рукоять на себя и легкий вироплан взмыл в небо, как воздушный шарик. Эклектичная мпулуанская столица, накренилась и провалилась вниз за кормой.
— Уф! – выдохнула Жанна, стараясь вернуть на место слегка прыгающий желудок, — мне никогда не привыкнуть к этим авиа–кузнечикам.
— Неужели, это хуже, чем в суборбитальном крафтере? – спросила Эстер.
