Неприятности могли бы начаться на следующий же день с утра, потому что едва кавалькада из двенадцати лошадей выбралась из леса на дорогу, как отрядец аквитонской конницы устремился к ним на рысях, грозно опустив пики.
— Нелюди?! — зычно вопросил командир.
— А то ты сам не видишь? — язвительно заметил Сим, расправляя свой черно-белый плащ. От ночевок в условиях, к этому малопригодных, сей роскошный предмет монашеской экипировки приобрел вид помятый и жалкий. Но одного только намека на белый крест, пересекающий черное поле, хватило, чтобы пики поднялись.
Элидор величественно благословил склонивших головы солдат:
— Мир вам, дети мои.
Эльрик даже не улыбнулся.
Надо сказать, что это стоило шефанго больших усилий.
— Ни хрена не понимаю, — буркнул командир, глядя вслед проехавшей четверке.
— Белый крест, — весомо брякнул кто-то из рядовых.
— Да уж. — Конник расправил усы. И вдруг гаркнул:
— Разговорчики в строю! Мать вашу! Рысь-ю марш!
Это было разумное решение. Ибо сказано: «Если едет Белый Крест в одну сторону, все прочие направьте путь свой в другую. А то — кто его знает…»
Маленький, но очень подозрительный отряд пытались остановить еще несколько раз. На Симе, теряющемся где-то на просторах своей лошади, плаща практически не было видно. В конце концов Элидор плюнул и надел свой, нелестно отозвавшись о погоде, солнце и непрекращающейся жаре.
Эльрик поискал взглядом солнце — безуспешно. Принцу, давно и прочно привыкшему к климату Эннэма, казалось, что могло бы быть и потеплее. А уж затянутое серенькими облачками небо раздражало его куда больше, чем Элидора придуманная самим монахом жара.
Как бы там ни было — широкий черно-белый Плащ забился за плечами эльфа. Блестящей волной поднял ветер его белые волосы. Восхищенно вздохнула Кина. И хотя дорога так и кишела герцогскими патрулями, все они явно старались уйти с дороги монахов, А если не получалось, делали вид, что отряда не существует.
— Правда ведь, в монашестве есть своя прелесть! — крикнул Эльрику Сим, руками и ногами вцепившийся в седло.
— Угу. — Принц смерил половинчика взглядом. — Особенно для любителей верховой езды.
Сим увял. И поддержать беседу не попытался.
Мы въехали в столицу, не встретив помехи ни от Опаленных, ни от друидов, ни от какой-нибудь другой нечисти. Я даже насторожился: когда все хорошо — это обычно предвещает какую-нибудь гадость.
В гостинице, выходящей фасадом на центральную площадь и носившей по этому поводу оригинальное название «У ратуши», мы сняли четыре комнаты.
Точнее, свалившись с седла и предоставив нам объяснять конюху, что мы действительно приехали вчетвером на двенадцати лошадях, первым в зал вкатился Сим. Войдя вслед за ним, я услышал, как он требует с мужика за стойкой комнату на четверых, да подешевле. Представив себе конуру, которую гоббер получит после такого заявления, я подошел, как можно непринужденней наступил ему на ногу и, пока в груди у половинчика рождался возмущенный вопль, перехватил инициативу:
— Четыре комнаты. Поприличнее. И пожрать на четверых голодных путешественников.
Мужик зачем-то вскочил навытяжку, преданно глядя мне в глаза, и отрапортовал:
— Будет сделано, сэр!
Тогда я сошел с ноги Сима, после чего вопить уже не имело смысла, и успел перехватить в дверях Кину, которую Элидор вежливо пропустил вперед.
Так что до стола эльфиечку проводил я. А эльф шел сзади и угрожающе порыкивал мне в затылок. Непривычное, кстати, ощущение. Обычно рычат куда-нибудь в район лопаток.
— Элидор! — Сим удивленно смотрел, как его собрат по ремеслу усаживается за стол, куда уже начали таскать блюда. — Нам же надо…
— Пожрать нам надо, — поумерил эльф его пыл. Гоббер решил, что сделал все, что мог. И с чистой совестью вскарабкался на скамейку, подвигая к себе холодную свинину. Он уже почти не морщился, садясь. Растет половинчик.
Когда пришло монахам время ехать к начальству (точнее, когда эльф решил, что это самое время пришло), Элидор долго, с некоторым сомнением поглядывал то на меня, то на Кину, явно прикидывая, что лучше: взять эльфиечку с собой или ее оставить, а мне дать по башке, чтобы до их возвращения я был недееспособен. Додумать наш монах не успел — гоббер уволок его на конюшню.
— А я песню новую придумала, — похвалилась мне Кина, когда мы поднялись на второй этаж. — Хочешь, спою.
