Как это говорил Ахмази… «Судьба, Эльрик, есть судьба. И никуда от нее не деться».
— Мы нашли тех, кто нужен вам, Князь. Это монахи Белого Креста, как вы и предсказывали.
— А ты кого ожидал? Эльфов?
— Гм… Один из них действительно эльф.
— Это несущественно. — Бледный темноволосый человек, развалившийся в глубоком кресле, махнул тонкой рукой. — Главное, что они анласиты. Когда мы сможем встретиться?
— Они торопятся. Будут в Тальезе через два дня, видимо, тогда и…
— Прекрасно. Подготовь амулеты.
— Вы хотите подчинить монахов?
— Разумеется. А в чем дело?
— Видите ли… здесь могут возникнуть определенного рода сложности, с которыми, насколько я понимаю…
— Любезный Чедаш, когда ты начинаешь выражаться так изысканно, нападет зевота. В чем дело?!
— Что ж, Князь, вы вправе гневаться, но, боюсь, объяснить более внятно я вряд ли способен.
— Ты пока еще не объяснил никак.
— Их четверо, и двое действительно монахи. Эльф и гоббер. Их связывает между собой не только преданность одному делу. Я назвал бы их друзьями, Князь.
— Нелюди-анласиты? Это забавно, но не более. Кто оставшиеся?
— Эльфийка. И шефанго.
— Шефанго? Ты уверен, Чедаш? Шефанго, продавшийся Свету?
— В том-то и дело, что нет. Кроме того, и эльф-монах, и упомянутый шефанго оба влюблены в женщину, которая едет с ними.
— Ну-ну. Все интереснее и интереснее. Свет и Тьма в вечном поединке…
— И опять же нет. Князь.
— Та-ак. — Тот, кого называли Князем, нахмурился, отбросив легкость и игривость тона. — Это и есть твои «сложности»?
— Да. Но не все. Последний штрих, который, боюсь, только запутает дело, но он необходим.
— Я слушаю.
— Второй монах, тот самый гоббер, умудрился полюбить женскую ипостась шефанго.
— Шутишь?
— Если бы. Опаленность его и без того была сомнительна, а теперь, могу заверить вас. Князь, и его преданность Свету вообще находится под большим сомнением. И тем не менее он не станет служить Тьме.
— «Серенькие» никогда не представляют угрозы.
— Только не в этой компании. Свет и Тьма, Любовь и Вера, Верность и Предательство, Сила и Слабость… Даже, если хотите, красота и воплощенное уродство. Слишком опасная смесь, чтобы использовать ваши амулеты.
— Ты имел в виду — непредсказуемая смесь?
— Я имел в виду опасная. Князь.
— С тобой трудно спорить, Чедаш. Особенно если ты упираешься. Когда-нибудь я уложу тебя в гроб на пару столетий. И не поленюсь выбрать для твоего упокоения самое безлюдное место.
— Как скажете, Князь.
— С тобой трудно спорить, потому что ты редко ошибаешься. — Черноволосый человек откинулся на высокую спинку кресла и прикрыл глаза. Тонкие пальцы выбивали дробь по подлокотнику. — Хорошо. — Князь резко поднялся, и до этого темные глаза его полыхнули багрово-алым. — Доставь их ко мне.
— Всех?
— Ты шутишь, Чедаш? Все вместе они слишком крепкий коктейль.
— Здесь еще не вошло в употребление слово «коктейль», Князь.
— Значит, войдет. Доставь ко мне монахов. Или эльфийку. Или этого шефанго. Кого угодно, но без прочей компании. Мы попробуем договориться… Иди.
Чедаш молча поклонился и исчез.
— Это будет даже забавно, — пробормотал Князь, глядя в высокое узкое окно. — Мне еще ни разу ни с кем не приходилось договариваться.
Аквитон по праву называют зеленым герцогством. Он утопает в лесах. Великолепных корабельных рощах, где чист прозрачный, пахнущий хвоей и нагретой смолой воздух. Где алеют на полянах ягоды земляники, а в подлеске, закрывая собой глянцевые листья, таращится в небо черно-сизая черника.
Эльрик помнил эти леса еще не тронутыми присутствием человека. Даже друидов, считающих себя родившимися вместе со здешними деревьями, не было здесь.
Там, где раскинул улицы-лучи громадный город, лежала когда-то просторная, солнечная поляна, и на ней, на самом краю, у леса, он построил себе дом. Крепкий бревенчатый дом, в котором прожил больше полусотни лет. Один. Ему часто приходилось оставаться одному.
Мир менялся на глазах, создавались и рушились государства, рождались и исчезали новые народы, появлялись друзья… И умирали через десятки лет, казавшиеся мгновениями.:
Когда от перемен начинала кружиться голова, а окружающая жизнь становилась похожей на бред, когда мир начинал казаться полубезумным сном, принц уходил. Уходил, чтобы забыть — он умел забывать, это умение необходимо любому бессмертному. Но для забвения требовалось одиночество. А потом можно было вернуться. И после возвращения жизнь на какое-то время словно застывала. Спокойствие и стабильность, размеренность войн, урожаев, эпидемий и религиозных всплесков. Почти не меняющиеся границы стран. Новые знакомства и, может быть, новые друзья. Такое затишье могло затянуться на несколько столетий. А потом еще несколько сотен лет разум был в состоянии выдерживать перемены. Пока не приходило время уйти.
