Кэнайна и Рори проводили вместе как можно больше времени — оба знали, что отпущенный им срок быстро истекает, но избегали говорить об этом. Часто после полудня они отправлялись в залив в большом каноэ с подвесным мотором, потом обычно разлучались часа на два, пока Рори обследовал подстреленных гусей, а вечером неизменно встречались снова. Как только с залива потянет прохладный ночной ветерок и на вечернем, потемневшем небе вспыхнет похожий на тоненькую стружку бересты месяц, они молча отправлялись вверх по Киставани в одном из малых каноэ Берта Рамзея. Сходили обычно на крошечном песчаном пляже того островка, с которым когда-то у Рори были связаны неприятные воспоминания, но теперь они стали чем-то очень далеким: прошлое исчезало, растворяясь в горькой и сладостной неотвратимости настоящего.
Ни один из них не заговаривал снова о невозможности брака. Дело было решенное для них обоих, так что и толковать нечего. Свободно покорились они охватившей их любви, прекрасной, трагической и безнадежной, покорились безраздельно, беззаботно, бесстрашно, стараясь превратить каждый час в день, а день — в год.
Иногда она плакала, и Рори виновато вспоминал то, что говорил ему П. Л., но теперь они были не в силах ничего изменить, пока не пробьет последний час и у них не останется иного выхода.
Рори заметил, что Кэнайна больше не надевает черной шали, фланелевых юбок, толстых чулок и резиновых сапог. Даже когда она неожиданно встречалась с ним в поселке, на ней всегда было что-то яркое и красивое: цветная юбка и свитер, расшитые бисером мокасины, а порой она ходила в брюках и вельветовой куртке, распущенные волосы были стянуты яркой лентой или блестящими заколками. Рори отлично знал, что это значит. Она бросала вызов обычаям своего племени потому, что эти последние дни принадлежали только Рори.
Стремительно пролетели августовские дни и ночи. Теперь часто дул резкий, холодный северный и северовосточный ветер, гоня перед собой громады седых туч и едкие, солоноватые туманы с залива Джемса. Ночи часто стояли холодные, в ясную погоду небо озарялось лиловыми, зелеными и розовыми вспышками северного сияния, метавшимися по арктическому горизонту, словно обезумевшие танцовщицы. После такой ночи все с рассвета покрывал иней, и все казалось призрачным.
В индейском поселке, где летом жизнь текла медленно и лениво, теперь царило оживление: мускек-оваки готовились отбыть в свои охотничьи угодья. Пока мужчины охотились у берега на гусей, женщины занимались изготовлением лыж, мокасин, парок, накидок из кроличьего меха. В перерывах между охотой мужчины чинили каноэ, сани и тобоганы. Три или четыре семейства, которым до зимних владений нужно было пройти по двести миль, уже вышли в путь, другие, чьи охотничьи угодья находились вблизи Кэйп-Кри, могли задержаться до октября. Кэнайна не говорила о том, когда они уходят, но Рори знал, что охотничьи угодья Биверскинов расположены примерно в ста пятидесяти милях от побережья и поэтому уйдут они в числе первых.
Рори предполагал пробыть в Кэйп-Кри до начала сентября, когда канадские гуси улетят на юг и охота на ниска у залива Джемса прекратится. И не знал, кто первым покинет поселок, он или Кэнайна.
По-прежнему раз-два в неделю прибывали гидросамолеты, но писем от П. Л. не было, и Рори так и не выяснил, как перенесли дезинфекцию Турди и остальные подопытные птицы.
Через Джока все охотники узнали про гуся с желтой лентой на шее. Рори просил их следить за его появлением и ни в коем случае не стрелять, если он покажется перед их шалашом, но Рори знал притом, что мускек-оваки не могут взять в толк, что это за белый пришелец, который ловит гусей, надевает им на лапку кольцо и отпускает снова. Для мускек-овака каждый подстреленный гусь означает, что зимой придется голодать на день меньше. Рори не сомневался, что ни один из охотников не упустит своего шанса.
Однажды вечером, в холодных сумерках после пасмурного, мглистого дня, возвращаясь в поселок, Рори сказал Кэнайне:
— Я ожидал, что ман-тай-о объявится где-нибудь на побережье, но до сих пор о нем не поступало известий.
— Берег длинный и заселен редко, — сказала она. — Я боялась, что он вдруг появится в поселке, нашпигованный дробью.
Через минуту она спросила:
— А не может он еще быть на озере Кишамускек?
— Почти наверняка нет. Хочешь, поедем взглянуть?
— Хочу.
— Когда?
— Боюсь, что лучше бы завтра.
Рори почему-то не уловил зловещего смысла ее ответа.
На следующее утро они отправились в маленьком шестнадцатифутовом каноэ с подвесным мотором вверх по Киставани. Джоан Рамзей завернула им с собой завтрак. Рори знал, что ему придется тащить на себе каноэ до озера и обратно, потому что на озере больше не было второго каноэ, как в прежнее время.
