Через неделю заключения нам, в конце концов, вручили временные доки. Это – листы с именами, штампами, фотографиями, местным флагом, который получился другим – белый крест на черном. В графе гражданства у меня и Ежика – «USSR». Обычно название красной империи вписывают тому, чье место жительства не доказано. Мы без документов. Ну, или, может, Ежик тоже ляпнул не в строчку про славного Владимира Ильича. Отсюда вывод: не махайте красным знаменем перед кем попало, не мечите бисер… Это вызывает зависть. Не у всех было такое красивое знамя. А зависть граничит с ненавистью. Поэтому возьмем пример со Штирлица. Свой в доску, но продуманный, на шифре.
Раньше, говорят, выдавали пластиковые карты. Ныне беженский бюджет худеет на глазах. Западники опомнились. Дошло. Давно бы пора. О, сколько отважных «Штирлицев» и не менее отважных «бондов» уже попалось с поличным!..
С документами разрешалось выйти наружу до вечера. Опоздаешь – и прозябай на улице. Чифир выздоровел и улыбался.
Мы маршировали по городку в полном составе. Ать-два! Ать-два! Нога в ноту. И поскольку я поэт, то не всегда попадал в ритм марша. Мы присматривались вокруг. Городок ничего особенного. Когда проколесил Европу вдоль и поперек, а также пропадал в наркотической, космической невесомости, то не всегда заметишь где-либо особенное. Разве что вездесущие часовые магазины. Я вспомнил, что «Ролексы» могли бы солидно смотреться с моим черным капюшоном. Затем отвлекся на штанишки Малой. Впервые разглядел и даже пришел к убеждению, что штанишки ей коротки. Вероятно, сели после стирки. Холодный ветряка дул под штанишки Малой. И в этих штанишках она выглядела несколько смешно. Зато не смешные последствия. Это когда после нее в магазине хоть шаром покати, хоть в футбол играй. А играть-то нечем. Мячик – тю-тю. Такие вот дела. Такие вот штанишки.
В азиль вернулись вечером. Внутрь запрещалось проносить продукты без чеков. А какие у нас чеки? И что это – чеки?
Охранники обыскивали кое-как. Поднимаешь руки вверх, а тебя по телу «хлоп-хлоп». У Бороды из рукавов высыпались шоколадки. Их, конечно, отобрали. У Малой хуже. На ее куртке заметили ценник. Охранников беспокоила пара, на их взгляд, лишних ноликов. Малая проглядела. Не то бы сорвала ценник. Прежнюю куртку оставила в магазине. В этой вышла, будто в ней появилась. Охранники конфисковали куртку. «Confiscated» – так объяснили. Интересное словцо. Я его тоже возьму себе на вооружение, если что-то сопру. А то заладил: экспроприировал, экспроприировал… Охранники учили Малую уму-разуму. Одно, дескать, нельзя, а другое не надо.
После ужина происшествие. Следует проводить уборку. Беженцы поднимали стулья на столы, подметали и мыли пол. У грузин уборка – не в почете, «понятиями» не одобрена. Говорят, воспитаны в тюремных традициях. Подмести, говорят, в камере – дело верное. Другое – барак, где убирают так называемые шныри. Поэтому грузины не убирали. Ну а наш белорусо-воронежский экипаж не выделялся на фоне антисанитарного восстания. Мы растворились среди убирающих. Хотя и ничего не делали, но как бы при деле. Уборка под присмотром работников азиля. Бездельников в наказание не выпустят наружу. Грузинам, сверх того, ужесточение – прекратили кормить. Так начался голодный бунт. Ночью грузины, протестуя, не поднялись наверх, как все, как велено. А первый этаж закрывался на ключ до утра. Ежик очутился с ними за переводчика. Никто из мятежников не баловался даже английским. Хотя пиратствовали в Европе годами.
Мы, кто временно не бунтари, видели сверху, из окна, как появился полицейский фургон. Оттуда выбежали люди в масках, бронежилетах, касках.
Вскоре мятежники пришли наверх. Пришли, а не убегали. У каждого кашель и красные глаза. Снизу тянуло слезоточивым газом. В комнате открыли окно. Ежик оказался единственным с шишкой на лбу, самый поврежденный. Так полиция поставила ему зачет по английскому языку. Грузины подбадривали Ежика:
– Терпи, белорус. Сегодня плохо. Завтра будет лучше.
– Главное, бульбаш, выйти отсюда.
Открытое настежь окно: усмирители погружались в фургон. Ветер охлаждал нашу комнату.
– Эй, нацисты! – кричал Ежик. – Фашисты! Хаиль Гитлер!
Тут же грузины добавили:
– Хаиль!.. Хаиль!
– Тише! – кто-то сказал. – Они могут сюда вернуться.
Это, кажется, не испугало здешних обитателей. Уже прошли через евротюрьмы, точнее «тюрьмы». А раньше за плечами – бутырки, матроски, героиновые ломки, одиночество изгнания, в общем разные испытания. Что тут какой-то слезоточивый газ и шишки! Подумаешь только… Обхохочешься!
Поутру новости: всем «советчикам» запретили вылазку наружу. Не важно – бунтовал, не бунтовал, «хаиль, не хаиль».
Я, Борода, Малая тем не менее сбежли. Подвернулся случай, когда выходила толпа сомалийских, может, в прошлом пиратов. Среди них затерялись. Малая грелась в куртке Ежика, на пару размеров больше. Тот остался в азиле.
Сыпался снег.
После прогулки нас не впустили обратно. Не стоило, по замечанию охраны, дезертировать, если запрещают.
– Приходите, ребята, утром. Возможно, пропустим.
