– Да, десять раз уже мог кинуть! – твердо сказал Андрей и посмотрел на земляка. – Я тебе сказал: оставь свою спешку! И говори на русском. Не то выглядит… Сам понимаешь, как выглядит. Очень спешишь? Тогда сваливай! Я утром доберусь домой на трамвае. Какие проблемы?
Вася не спорил – остыл и притих. Догадываюсь, что он подговаривал Андрея больше со мной не нянчиться. Ведь я знал место посадки. Они могли оставить на произвол судьбы. Конечно, я мог сказать: «Ой, мы так не договаривались!» Но слова в таких случаях бесполезны. Они могли не отвечать на мое «але-але». Ну или хотя бы короткий ответ: «Твое бабло вне зоны доступа. Хе-хе! И без комментариев тебе, то ли Ваня, то ли Витя. Пи-пипи…» Но со мной так не поступят.
География наших разговоров шла от побережья Колымы до пристани Сан-Тропе. Между тем стучали колеса ненужных поездов, на которые не смотрели. Громкий однотонный стук колес: бух-бух-бух. Но! Однажды послышался новый звук. Гудение.
– Он! – Андрей вскочил с земли, будто спасаясь от змеи.
Мы трое выглянули из «окопа». Да, проезжал английский поезд. Такой видел на экране и на вокзале. Но что с того, если поезд двигался вдалеке? Метров, может, сто. Двигался. Двигался. И вот остановился перед светофором возле моста. Я схватил рюкзачок и дернулся, чтобы бежать.
– Стой! – Андрей удержал мою руку. – Не успеешь!
– Потом из-за тебя другие не прыгнут, – сказал Вася. – Проверки начнутся.
Я согласился и отступил. В сердце затекло огорчение. Судьба дразнила. Будто аппетитный кусок перед собачьей мордой. А нельзя, говорят, нельзя. Но было успокоение. Поезд проехал здесь. Без сомнений: появится снова. И я буду в нем. Главное – терпение.
Вася ушел на стоянку. Если поезд около гаража, то можно проникнуть. Он вернулся через час. Грустная новость: поезд не видно. Значит, в гараже. Мне не сиделось на месте:
– А если пробраться внутрь?
– Исключено. Там люди и свет.
Посадка откладывалась до очередной ночи.
Они ушли. Я остался один. Кое-как поспал в «пещере». Пробуждался от укусов насекомых и стука колес наверху. В полдень вышел в город. Тело одеревенело. Мечты о мягкой кровати. Мое воображение разыгралось не на шутку: розовенькая кроватка, голубенькое постельное белье, и рыженькая Алла Борисовна поет колыбельную на ночь. Счастливый триколор. На краю сна. Все вокруг слышал и видел, будто издалека. Неудивительно, что два полисмена спросили мой паспорт.
– Иду просить убежище. Документов нет, – для убедительности я полазил по карманам. – Да. Так есть. Нет документов. Как жаль. Как жаль.
– Иди. Иди.
На том и отпустили. Убежище не просил. Еще не хватало Бельгией залатывать дыры неудач в своей биографии.
В третью ночь Андрей пришел один. Опять трамвай и перебежка от моста до «окопа». Он попрежнему сидел на земле при стуке колес мимоходных поездов. Ноль реакции. Ясно, что не наш.
Ожидание. Ожидание. Ожидание. И вдруг донеслось знакомое английское гудение, но громче, чем прежде.
– Здесь! Подъем! – Андрей выглянул из «окопа». – Теперь не уйдет!
Он был прав. Англопоезд проезжал в паре метров от нас под носом по ближайшим рельсам. Велосипедная скорость. Проезж-ж-жал. Проезж-ж-жал. И удалился без остановки. Красный цвет светофора почему-то не загорелся. Я поздно спохватился о прыжке, как в кино, на ходу.
– Ничего страшного. Пойдем на стоянку. Есть шанс, что его там не загонят в гараж. – Андрей открыл банку пива.
Мы пошли по рельсам. Туда, куда уехал поезд. Следом. Дощечка раз. Дощечка два. Между ними – щебень. Впереди, где-то там – стоянка.
– И что тебе, русский, в России не сиделось? Чем там занимался? Работал? Учился?
– И учился тоже. – Вообще-то обычно я неохотно рассказываю о себе. Особенно касаясь письменного творчества. Некоторых это настораживает и озлобляет и ассоциируется с заявлениями в полицию. Но тут вдруг сам не понял, какой черт меня дернул за язык. То, что я сказал, – кому-кому, а человеку, кто переправляет незаконно людей, кому грозит срок, – сказать следующее не рекомендуется. – В двух институтах. Пробовал стать публицистом.
– Пуби… пу… – oн попытался повторить, да не смог. – Это еще кто?
– Пишущий человек. Темы у него аналитические, впечатлительные. Как сказал Джордж Оруэлл: «Из публицистики надо сделать искусство!» И он прав. Жизнь богата сюжетами и героями. Зачем выдумывать?
– А что такое искусство? – Это то, что бессмертно.
– Ну а что было потом? Доучился? – Нет. Выгнали. Два раза. – Козлы!
Он бросил опустошенную банку пива в кусты и выругался крепче, чем просто «козлы»…
– Только мое имя не упоминай. Ну или измени. Мало ли что… Сам понимаешь…
– Да, понимаю, – я удивился, почему он не взорвался гневом…
