В самолет погрузились последними. Наши три места – одно к одному, будто диван. Мне пришлось сесть между агентами. Наручники по-прежнему не снимали. Я заметил на себе любопытные взгляды пассажиров. И это были не такие влюбленные глаза, которыми смотрят на поп-звезд.
– Надеюсь, сегодня будет без шума. – Мимо проходила стюардесса с сердитым личиком.
Вероятно, предыдущий изгой сопротивлялся и кричал. Тоже проклятый и обреченный. Не спешите осуждать таких, если встретите в пути. У нас своя предыстория.
Самолет разогнался. Взлетел. Выпрямился над облаками. Вспомнилось, как только что в аэропорту смотрел на темное и беспокойное небо. А за ним вскоре все оказалось иначе – светлое, мирное, милосердное. Неужели также возможно с жизнью и смертью?
Мне наконец-то сняли наручники. Стюардесса угостила печеньем и соком.
Погода в парижском аэропорту де Голль была теплой. Небо безоблачным. Англичане передали меня в руки французских полисменов. Которые перевели в участок аэропорта. И без наручников – хороший знак.
В участке я сел на стул. Оставалось ждать. Догадывался, что вот-вот освободят. Иначе бы – наручники и камера. Повезло, что мой французский язык хромал. Не то бы и отсюда не сразу унес ноги подобру-поздорову. Люблю сболтнуть лишнее.
Полисмены спросили: привлекался ли я по инциденту с «болгарским» документом. Будто не знали. Конечно, знали. Я признался, что, ну да, было дело – ну да, оступился. И теперь меня опять надо простить и отпустить. Свое отсидел. Аж сутки с лишним.
Потом я снова остался один в ожидании грустной свободы. Рядом мои скромные пожитки: рюкзачок и коробка, куда упакован ноутбук. Я открылразорвал коробку. Экран ноутбука, к моему удивлению, был треснутым. Наверное, разбился, когда я, безбилетник, прятался в поезде Брюссель-Лондон. Жаль. Хотелось почитать что-нибудь бодрящее. Такое имелось в ноутбуке. Лондонские тучи попрежнему облегали мое сердце. Стало не до шуток.
– Говоришь, что в нашей стране у тебя ни родственников, ни друзей. (фр.) – Ко мне подошел полисмен.
– Никого. (фр) – Я отвечал лаконично. Сказать по-французски мне было сложнее, чем слушать, пусть и понимая с горем пополам. И какой смысл объяснять ему больше?
– И ты без документов? (фр.)
– Да. (фр.)
– Ладно. Иди. И коробочку с собой забери. – Полисмен показал на ту, что хранила ноутбук. – Сойдет за крышу. Ночью обещали дожди. (фр.)
Я освободился в Париже. Красиво ли там? Какое мне дело до архитектуры, eсли только что освободился? То есть это важно, но не в первую очередь. Доживало лето. Еще жарко. Пот со лба. Я заглядывался на девок в юбках. В Колнбруке таких не было. Я слонялся по столице бездельно и бесцельно, как и прежде в тюрьме-санатории. Случайно наткнулся на оружейный магазин. Внутри него загляделся на стенды. Окаменел, будто загипнотизированный. Продавца, кажется, услышал не сразу. Я могу долго смотреть на грозовое небо и оружие. Ну и еще девки в юбках. На которых, впрочем, вспоминая болезнь, старался смотреть реже. Проблема, что огнестрельный ствол мне не продадут. Документы отсутствовали. Жаль. Без огонька кое-кому не дашь дать прикурить и не взять напрокат островок. Тоже мне оружейный стенд – нельзя то, нельзя это. Стена плача – вот что тут. Ну а холодное оружие – пожалуйста, не вопрос. Я положил глаз на нож длиной с две мои ладони. С выкидным лезвием, знаете ли, не пользуюсь. Один, два удара – того жди, лезвие разболтается и потеряет боеспособность. Конечно, я, гражданин мира, использовал бы оружие, если только самооборона, если толпа возьмет в «кольцо». Ночной Париж опасен.
Я расплатился за нож. Продавец упаковывал его в подарочную коробочку. Я сказал, что это лишнее. Ведь есть чехол. Тем не менее он завернул нож в бумагу и обмотал скотчем. Так, дескать, положено.
На улице я разорвал бумажную обертку. Выкинул ее в мусорку. Нож положил в рюкзак. Ну вот и приготовился к полночи.
В метро вокзала Nord я уперся в турникет. Вскоре прошел «зайцем» следом за билетовладельцем, почти впритык к нему. Поблизости не заметил контроллеров. Зато они, двое, спросили мой паспорт, чтобы выписать «заячий» штраф. А я вручил «волчий билет», тюремный английский документ. В нем указывалось, что проживаю по адресу Колнбрука. Там не упоминалось слово тюрьма. «Removal centre» – было написано, дословно переводя, движущийся центр. Контроллеры спросили, что это такое? «Транзитный беженский лагерь, откуда распределяют в другие места», – объяснил я. Хотите верьте, хотите нет – на адрес Колнбрука они выписали штраф. В будущем еще немало таких выпишут. Штрафы – это своего рода мои поздравительные открытки англичанам.
В вагоне метро я вспомнил заключенных, которые все еще не сдвинулись с места. Моя история – капля в бурном море. Откроешь интернет – найдешь истории о концентрационных колнбруках. Поймешь: мой рассказ от первого лица не сгущает краски. Мог бы иначе…
