– Мне, конечно, не нравилось, когда меня били, но, если был выбор, я предпочитал, чтобы наказывал меня отец, а не учитель, который в школе хлестал нас ремнем по ладони вместо зада. Отец говорил, что, если он отхлещет меня по ладони, я не смогу управляться с домашней работой, а после порки по заднице мне не придется сидеть и лодырничать. Учителя у нас в школе все время менялись, не выдерживали долго – либо начинали фермерствовать, либо уезжали в более тучные края. Платили им мало, все они были худые и голодные. Только один был толстый, но я думаю, он был не настоящий школьный учитель. Выглядел он как переодетый священник. – Я припомнила пухлого отца Бейна и усмехнулась в знак согласия.
– Одного я особенно хорошо запомнил, – проговорил Джейми, – потому что он ставил тебя перед классом с вытянутой вперед рукой и читал длинную нотацию с перечислением всех твоих провинностей, прежде чем начать битье, и продолжал ее в промежутках между ударами. Я, бывало, стоял перед ним с вытянутой рукой, испытывал жгучую боль и молился лишь об одном – чтобы он перестал молоть языком и поскорее кончил дело, пока я не потерял присутствия духа и не заревел.
– Видимо, именно этого он и добивался, – вставила я, невольно испытывая сочувствие.
– О да, – отозвался Джейми без колебаний. – Мне понадобилось некоторое время, чтобы это понять, но когда я понял, то, по своему обыкновению, не удержал язык за зубами.
Он вздохнул.
– И что из этого вышло? – поинтересовалась я уже без всякой внутренней злости.
– Однажды он решил наказать меня за то, что я никак не мог научиться писать правой рукой. Хлестнул меня трижды, растянул это удовольствие почти на пять минут, ублюдок, и принялся твердить мне, прежде чем продолжить, что я глупый, ленивый, упрямый мальчишка, неотесанная деревенщина и тому подобное. Рука у меня горела, потому что он делал это уже второй раз за день, и было мне страшно оттого, что дома меня ждет хорошая порка. Такое у нас водилось обыкновение: если мне попадало в школе, то дома мне добавляли сразу как я возвращался: отец считал учение самым важным делом. Как бы там ни было, я потерял терпение. – Машинально он обмотал поводья вокруг левой руки, словно хотел защитить истерзанную ладонь. Помолчал и глянул на меня. – Я редко теряю самообладание, сассенах, и обычно раскаиваюсь, если это происходит.
Это, пожалуй, уже было близко к извинению.
– Раскаивался ли ты тогда?
– Я тогда сжал кулаки и посмотрел на него снизу вверх – он был высокий тощий парень лет, я думаю, около двадцати, но мне-то он казался старым – и сказал: «Я вас не боюсь, и плакать не стану, бейте как хотите!» – Джейми сделал глубокий вдох и затем выдох. – Это, разумеется, было ошибкой – говорить ему такое, пока он держит в руке ремень.
– Можешь не продолжать, – сказала я. – Он решил доказать тебе, что ты ошибаешься?
– Ай, решил, – кивнул Джейми, темный силуэт его головы вырисовывался на фоне ночного облачного неба. Слово «решил» он выговорил с мрачным удовлетворением.
– Он не добился своего?
Темная голова качнулась из стороны в сторону.
– Нет, не добился. Он не заставил меня заплакать. Зато заставил пожалеть, что я открыл рот.
Он умолк и повернулся лицом ко мне. В эту минуту облака немного разошлись, и лунный луч обвел позолотой линии его щек и подбородка, как у одного из архангелов Донателло.
– Когда Дугал описывал тебе мой характер, он, возможно, упомянул, что я иногда бываю упрям?
Раскосые глаза сверкнули – скорее как у Люцифера, чем как у архангела Михаила.
– Мягко говоря, – засмеялась я. – Насколько я помню, он сказал, что все Фрэзеры невероятно упрямы, а ты самый упрямый из всех. Впрочем, – добавила я суховато, – я и сама это заметила.
Он улыбнулся и, прихватив покрепче поводья, стал обводить наших лошадей вокруг большой лужи.
– Ммхм, ну, я не могу сказать, что Дугал не прав, – подытожил он, преодолев препятствие. – Но если я и упрям, то совершенно искренне. Мой отец был таким же, и время от времени мы с ним вступали в противостояние, преодолеть которое можно было, только применив силу. Тогда-то мне и приходилось перегибаться через забор.
Внезапно моя лошадь заржала и фыркнула; Джейми быстро протянул руку и ухватил ее под уздцы.
– Шшш! Успокойся… успокойся, животинка.
Его собственный конь, менее пугливый, дернулся и мотнул головой.
– В чем дело?
Я ничего не видела, хотя пятна лунного света падали на дорогу и поле. Впереди виднелся сосновый лесок, и лошади почему-то не хотели к нему приближаться.
– Не знаю. Постой здесь тихонько. Садись верхом и подержи мою лошадь. Если я крикну тебе, отпускай поводья и скачи.
Голос у Джейми был тихий и ровный, он успокаивал меня так же, как лошадей. Что-то прошептав лошади и хлопнув ладонью по ее шее, чтобы подогнать поближе ко мне, он с кинжалом в руке нырнул в вереск.
