– Он отлично знал, что происходит, да и все в холле это заметили: я ерзал на стуле как уж. Люди заключали пари, выдержу я или нет. Колум отпустил бы меня, если бы я попросил, но на меня нашло упрямство. – Он улыбнулся немного застенчиво, на темном лице ярко забелели зубы. – Я решил, что лучше умру, чем попрошу. Когда Колум сказал, что я свободен, я облегчился не в самом холле, но сразу, как только из него вышел. Пристроился за какой-то дверью у стены и пустил струю, думал, она никогда не кончится. Вот так, – добавил он и уронил на землю пучок сосновых иголок. – Теперь ты знаешь о самой скверной истории в моей жизни.
Я ничего не могла с собой поделать: захохотала так, что мне пришлось присесть на обочине. Джейми терпеливо ждал целую минуту, потом опустился рядом со мной на колени.
– Чего ты хохочешь? – спросил он. – Это было совсем не смешно.
Но он и сам не удержался от улыбки. Я, все еще смеясь, покачала головой.
– Конечно, не смешно. История ужасная. Просто… я как будто вижу тебя: ты сидишь, зубы стиснуты, а из ушей пар идет.
Джейми хмыкнул, но тоже немного посмеялся.
– Не очень-то легко быть шестнадцатилетним, верно?
– Поэтому ты и помог той девушке, Лаогере, тебе стало ее жаль, – сказала я, успокоившись. – Ты-то знал, каково это.
Он был удивлен.
– Наверное, так, – сказал он. – В двадцать три года куда легче вытерпеть побои, чем публичную порку в шестнадцать. Уязвленная гордость причиняет самые серьезные муки, а в том возрасте особенно.
– Надо думать. Никогда еще не видела, чтобы кто-нибудь с улыбкой ждал удара по физиономии.
– После удара уже не заулыбаешься.
– М-да. – Я кивнула. – Но я думала… – начала я и запнулась.
– Что ты думала? А, ты про меня и Лаогеру, – догадался он. – Думала ты, думал Алек, думала и сама Лаогера. Я бы поступил точно так же, если бы она была не такой красивой.
Он ткнул меня под ребро.
– Но ты мне, конечно, не поверишь.
– Я видела тебя с ней в тот день в алькове, – сказала я в свою защиту. – И кто-то все же должен был научить тебя целоваться.
Джейми смущенно повозил ногами по пыли и хмуро ссутулился.
– Сассенах, я ведь не лучше других мужчин. Иногда стараюсь быть лучше, но не всегда получается. Ты, может, помнишь, как говорится у Святого Павла, что лучше жениться, чем сгореть от вожделения. Я тогда именно что сгорал от вожделения.
Я рассмеялась – с легким сердцем, словно мне самой было шестнадцать.
– И ты женился на мне, – поддразнила я, – чтобы избежать греховной жизни?
– Ай. Тем-то и хорош брак, что делает священными вещи, в которых при других обстоятельствах следует исповедоваться.
Я опять засмеялась.
– Ох, Джейми, я тебя люблю!
И тут настал его черед смеяться. Он согнулся чуть ли не вдвое, потом уселся на обочину, держась за живот. Медленно откинулся назад и улегся на высокую траву, задыхаясь и пища от спазмов хохота.
– Что это с тобой?
Отсмеявшись, он сел и вытер глаза. Тяжело дыша, тряхнул головой.
– Мурта прав насчет женщин. Сассенах, ради тебя я рисковал жизнью, совершил кражу, поджог и нападение, я убил человека. В награду ты изругала меня, унизила мое мужское достоинство, врезала по яйцам и расцарапала мне лицо. Потом я выпорол тебя как следует и рассказал о самых унизительных вещах, какие со мной случались, и ты теперь говоришь, что любишь меня.
Он уткнулся головой в колени и снова засмеялся. Наконец поднялся и протянул мне руку, другой рукой вытирая глаза.
– Не очень-то ты благоразумна, сассенах, но ты мне очень нравишься. Идем, нам пора.
Было уже поздно или, может, рано, надо было ехать верхом, иначе мы не успели бы в Баргреннан до рассвета. Я теперь чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы сидеть в седле, хоть это и было немного болезненно.
Некоторое время мы ехали в дружеском молчании. Погруженная в собственные мысли, я думала о том, что же произойдет, когда и если я найду наконец дорогу к каменным столбам. Выйдя за Джейми по принуждению и полагаясь на него по необходимости, я с течением времени все больше привязывалась к нему.
Возможно, существенное значение приобретали и его чувства ко мне. Связанный со мною сначала по воле обстоятельств, позднее – узами дружбы, а еще позднее – на удивление сильным влечением, он ни разу, даже случайно или мимоходом, не обмолвился о своих чувствах. И все же. Он рисковал жизнью ради меня. Быть может, из-за церковного обета: он поклялся защищать меня до последней капли крови, и я верила, что такую клятву он принес всерьез. Поэтому я была особенно тронута, когда он внезапно допустил меня в мир своих переживаний и воспоминаний. Если его чувства по отношению ко мне были такими, как я думала, то как он воспримет мое внезапное исчезновение? Реальная физическая боль поблекла, едва я столкнулась с этими беспокойными мыслями.
Мы были примерно в трех милях от Баргреннана, когда Джейми нарушил молчание.
– Я не рассказывал тебе, как умер мой отец, – вдруг сказал он.
– Дугал говорил мне, что у него случился удар – апоплексический удар, – сказала я, несколько удивленная.
