Сэнди повернул к нему голову и медленно прищурил один глаз в попытке разглядеть его другим. Во время ужина подавали много вина, а особого веселья попойке добавили женщины.
Сосредоточенно помочившись, Балкаррес облегченно выдохнул и закрыл оба глаза.
– В большинстве своем – согласен, – кивнул он.
Балкаррес решил, что вопрос исчерпан, однако Уильяму, чьи мысли сейчас немного путались, пришло в голову, что он недостаточно точно выразился.
– Вот, к примеру, если приказать индейцу идти, он может пойти. А может и отказаться, если что не так.
Майор сосредоточенно пытался застегнуть ширинку и не отвечал.
– В общем, я хочу сказать, что они не понимают приказов, – заключил Уильям.
– Да, не понимают.
– Ты вот приказываешь индейцам? – спросил Уильям. Балкаррес командовал легкой пехотой и распоряжался большим отрядом разведчиков, среди которых было много индейцев; он и сам нередко одевался как индеец. – А ведь ты шотландец.
Балкаррес наконец-то застегнул ширинку.
– Ты пьян, Уилли. – Он сказал это без упрека, скорее, довольным тоном человека, сделавшего полезное умозаключение.
– Да. Но утром я протрезвею, а ты так и останешься шотландцем.
Шутка показалась им забавной; пошатываясь и то и дело врезаясь друг в друга, они проходили некоторое расстояние, а потом останавливались и снова ее повторяли. Палатка Уильяма попалась им первой совершенно случайно, и Уильям пригласил Балкарреса выпить перед сном глинтвейна.
– Ус…покаивает желудок. Будешь лучше спать, – сказал он и чуть не упал в походный сундук, из которого достал кружки и бутылки.
Балкаррес сумел зажечь свечу и теперь держал ее в руке, по-совиному моргая от света. Затем принял кружку с глинтвейном и стал пить, прижмурившись, словно от наслаждения. И вдруг широко распахнул глаза.
– Какое отношение имеет шотландец к чтению Библии? – Видимо, в памяти всплыли слова Уильяма. – Ты назвал меня язычником? Моя бабушка – шотландка и все время читает Библию. Я и сам ее читал. Немного…
Уильям нахмурился, пытаясь вспомнить, что имел в виду.
– Библия ни при чем. Индейцы. Упрямые мерзавцы. Не идут. Шотландцы тоже не идут, когда им скажешь… ну, или не всегда. Я подумал, что вот причина. Почему они слушаются тебя, твои индейцы…
Балкарресу и это показалось забавным. Отсмеявшись, он медленно покачал головой.
– Ты… ты знаешь лошадь?
– Я знаю многих лошадей. Какую именно?
Струйка глинтвейна потекла по подбородку Балкарреса, и он утерся.
– Лошадь, – повторил майор, вытирая руку о штаны. – Ее трудно заставить. Когда ты видишь, что она собирается сделать, ты отдаешь ей такую команду, и лошадь решает, что ты приказал ей сделать то, что она хотела. И в следующий раз с большой долей вероятности она выполнит твой приказ.
– О! Да.
Они молча пили и обдумывали это глубокомысленное изречение. Наконец Балкаррес вышел из пьяной задумчивости.
– У кого, по-твоему, грудь лучше? – серьезно спросил он. – У миссис Линд или у баронессы?
27 июня 1777 года, форт Тикондерога
Меня начало беспокоить поведение миссис Рэйвен. На рассвете она подстерегла меня за казармой в помятой, будто ее долго не снимали, одежде, с пустыми и вместе с тем одухотворенными глазами. Она пристала ко мне и целый день ходила по пятам, беспрестанно болтая. Но ее разговоры, обычно хотя бы вскользь касавшиеся пациентов, которых мы наблюдали, и неизбежную рутину жизни в форте, сейчас вышли за узкие рамки забот текущего дня. Поначалу она всего лишь упомянула ранние годы своей замужней жизни в Бостоне. Ее первый муж был рыбаком, а она держала двух коз и продавала молоко на улицах. Я ничего не имела против того, чтобы узнать имена ее коз – Пэтси и Петуния; я и сама знала несколько достойных упоминания коз, особенно козла Хирама, чью сломанную ногу я лечила.
И не то чтобы меня не интересовали ее беспорядочные рассказы о первом муже: они, пожалуй, были довольно любопытными. Впоследствии, сойдя на берег, мистер Эванс стал горьким пьяницей – дело обычное – и завел дурную привычку отрезать уши или носы тех, кто ему не понравился, – а вот это уже было неординарно.
– Он прибивал уши к притолоке в моем загоне для коз. Высоко, чтобы козы не смогли дотянуться. Уши морщились на солнце, словно сухие грибы, – сообщила миссис Рэйвен тоном, которым обычно говорят о завтраке.
– Вот как. – Я хотела было сказать, что свежеотрезанные уши следует подкоптить – не будут морщиться, – но промолчала. Понятия не имею, носит ли еще Йен ухо адвоката в своем спорране; если да, то вряд ли ему понравится интерес миссис Рэйвен. Оба – и Йен и Джейми – при появлении миссис Рэйвен старались сбежать от нее, как от зачумленной.
– Говорят, индейцы отрезают разные органы своих пленников. Начинают с пальцев, сустав за суставом, – понизив голос, поделилась секретом миссис Рэйвен.
– Какая гадость. Не могли бы вы сходить в лазарет за корзиной чистой корпии?
Она послушно ушла, продолжая бормотать что-то себе под нос.
