Доминик в своем кошмаре не мог набрать в легкие воздуха. На него обрушилось колоссальное давление. Он задыхался. Он умирал.
Он почти ничего не видел, перед глазами стоял туман. К нему подошли двое в белых защитных костюмах из винила и в шлемах с темными лицевыми щитками, вроде тех, что носят астронавты. Один стоял справа от Доминика, лихорадочно отключая капельницу и вытаскивая иглу из его руки. Другой, слева от него, сыпал проклятиями в адрес кардиологических данных на экране электрокардиографа. Кто-то из них расстегнул ремни и отсоединил электроды, соединявшие Доминика с ЭКГ, второй приподнял его и усадил в кровати. Они прижали стакан к губам Доминика, но тот не мог пить, и тогда они запрокинули его голову, насильно открыли рот и влили в горло какую-то вонючую дрянь.
Оба переговаривались посредством раций, встроенных в шлемы, но при этом наклонялись над Домиником, и он довольно отчетливо слышал их голоса даже через темные щитки. Один поинтересовался:
— Сколько задержанных отравлены?
Другой ответил:
— Никто толком не знает. Похоже, около дюжины.
— Но кому понадобилось их травить? — спросил первый.
— Догадайся с одного раза, — сказал второй.
— Полковник Фалкерк. Этот долбаный полковник Фалкерк, — проговорил первый.
— Но мы никогда не сможем это доказать, никогда не прищучим ублюдка, — сказал второй.
Другая сцена, встык с первой. Ванная в мотеле. Эти же двое удерживают Доминика на ногах, тыча его головой в раковину. Теперь он понимает, что́ именно они ему говорят. Все больше волнуясь, они обращаются к нему, требуют, настаивают, пытаются вызвать у него рвоту. Долбаный полковник Фалкерк отравил его, а эти двое напоили отвратительным на вкус рвотным средством, и теперь он должен очиститься от яда, который его убивает. Но хотя он чувствовал тошноту, его все не рвало. Он тужился, рыгал, в животе бурлило, пот катился с него, как расплавленный жир с курицы на открытом огне, но он никак не мог избавиться от яда.
— Нам нужен зонд для промывки желудка, — сказал первый.
— У нас нет зонда, — возразил второй.
Они еще сильнее наклонили Доминика над фарфоровой раковиной. Боль в груди стала острее, Доминик теперь едва дышал, по его телу проходили горячие, липкие судороги тошноты, с него капал пот, но его не рвало, не рвало, не рвало. А потом наконец его вырвало.
Другая сцена встык. Снова в кровати. Слабость, он слаб, как котенок. Но слава богу, теперь он может дышать. Люди в защитных костюмах очистили его и опять пристегнули ремнями к кровати. Тот, что был справа, приготовил шприц и сделал ему инъекцию чего-то, явно предназначенного для противодействия остаткам яда в организме. Тот, что был слева, снова подсоединил его к капельнице, через которую теперь вливали не физраствор, а какое-то лекарство. Доминик чувствовал слабость и только ценой больших усилий оставался в сознании. Они снова стали подключать его к электрокардиографу, разговаривая при этом.
— Фалкерк — идиот. Нам это не удастся скрыть, чуть что — и все обнаружится.
— Он боится, что блокировка памяти не устоит. Боится, что кто-нибудь из них вспомнит об увиденном.
— Может, он и прав. Но если этот говнюк убьет всех, как он объяснит, откуда взялись трупы? Налетят репортеры, как шакалы на падаль, и тогда уж точно ничего не удастся скрыть. Хорошая промывка памяти — вот единственный разумный ответ.
— Меня ты можешь не убеждать. Попробуй скажи об этом Фалкерку.
Фигуры из его сна растаяли вместе с голосами, и Доминик переместился в другой кошмар. Он больше не чувствовал ни слабости, ни тошноты, но его страх перешел в абсолютный ужас, и он в панике бросился бежать с невыносимой медлительностью, как всегда бывает в кошмарах. Он не знал, от чего бежит, но за ним явно гналось что-то угрожающее и нечеловеческое, Доминик чувствовал его у себя за спиной, оно приближалось, тянулось к нему, приближалось еще быстрее, и он наконец понял, что не уйдет от погони, остановился, повернулся, поднял голову и вскрикнул от удивления:
— Луна!
Доминика разбудил его собственный крик. Он находился в двадцатом номере — лежал на полу у кровати, лягался, молотил руками. Он поднялся и сел на кровать.
Посмотрел на свои дорожные часы. Три часа семь минут.
Дрожа, он вытер влажные ладони о простыню.
Двадцатый номер оказал на него именно то воздействие, на которое он рассчитывал: негативные вибрации этого места простимулировали память, сделали кошмар более ярким, более детальным, чем прежде.
Эти сны коренным образом отличались от всех прежних, потому что были не фантазиями, а проблесками прошлого опыта, увиденного через искажающую линзу, — в большей степени реминисценциями, чем сновидениями, запретными воспоминаниями, сброшенными в черное море подсознания: так сбрасывают с моста в реку мертвое тело, привязав к нему бетонный блок. И вот наконец воспоминания освободились от груза и устремились к поверхности.
Его и в самом деле удерживали здесь: накачали какими-то средствами, промыли мозги. И в то же время некий полковник по имени Фалкерк по-настоящему отравил его, чтобы он никому не смог рассказать о том, что видел.
