Джинджер повернулась спиной к необыкновенной сцене, происходившей в конторке, обеими руками вцепилась в косяк входной двери, словно хотела остаться в сознании и отразить черную волну, которая собиралась ее унести. В отчаянии она посмотрела в стекло, за которым простирались бескрайний невадский пейзаж и мрачное зимнее небо, попыталась заблокировать раздражители — невероятный свет, невероятный звук, — которые подталкивали ее к черноте фуги. Ужас и бездумная паника были такими невыносимыми, что бегство в ненавистную фугу казалось чуть ли не лучшим выходом, но она каким-то образом держалась за дверную раму, держалась крепко, не сдавалась, хотя ее трясло, хотя дыхание перехватывало, — держалась. Ее приводили в ужас не столько странные явления за ее спиной, сколько вычищенные из памяти события того лета, в сравнении с которыми теперешние были лишь слабым эхом, и все же она держалась, держалась… пока трехчастные удары не стали стихать, пока красный цвет не стал бледнеть, пока в комнате не воцарилась тишина, пока единственным светом не стал тот, который шел через окна или от обычных светильников.
Все прошло. Она уже не потеряет сознание.
Она впервые сумела успешно противостоять приступу. Может быть, испытания последних месяцев укрепили ее. Может быть, находясь здесь, в шаге от раскрытия тайны, она получала дополнительные силы для сопротивления. А может быть, черпала силы у своей новой «семьи». Какими бы ни были причины, Джинджер почувствовала уверенность: если один раз она сумела одолеть фугу, то в следующий раз ей будет проще справляться с приступами. Блоки, защищавшие воспоминания, рассыпа́лись. А ее боязнь увидеть то, что случилось 6 июля, теперь бледнела перед страхом никогда не узнать о том, что случилось.
Джинджер, дрожа, повернулась к остальным.
Брендан Кронин с трудом добрался до дивана и опустился на него, его трясло. Кольца с его ладоней исчезли, как и у Доминика.
— Я правильно вас понял? — спросил Эрни у священника. — Такой же свет наполняет вашу спальню по ночам?
— Да, — признал Брендан. — Это случалось дважды.
— Но вы сказали, что это был приятный свет, — заметила Фей.
— Ага, — вставил Нед. — По вашим словам, свет казался… чудесным.
— Так и есть, — сказал Брендан. — Отчасти. Но если он становится красным… меня охватывает ужасный страх. Но когда все только начинается, я испытываю душевный подъем, наполняюсь странной радостью.
Зловещий алый свет и пугающие трехчастные звуки вызвали у Джинджер такой ужас, что она на время забыла о бодрящем лунном сиянии, которое предшествовало ужасу и наполнило ее ощущением чуда.
Вытерев руки о рубашку, словно кольца оставили нежелательный осадок на ладонях, Доминик сказал:
— В событиях той ночи было и хорошее и плохое. Мы хотим вспомнить то, что случилось с нами, но в то же время оно пугает нас… пугает нас…
— Пугает нас до смерти, — сказал Эрни.
Джинджер отметила, что даже Сэнди Сарвер, прежде знавшая эти события только с положительной стороны, теперь начала хмуриться.
В одиннадцать утра понедельника, когда Д’жоржа Монателла хоронила Алана Райкоффа, своего бывшего мужа, солнце Лас-Вегаса пробивалось между разбросанными там и сям серыми облаками. Сотни золотых столбов, шириной от полумили до нескольких ярдов, словно космические прожекторы, высвечивали некоторые здания, но большинство построек оставалось в тени. Несколько таких столбов двигались по кладбищу, подгоняемые спешащими облаками, и уходили на восток, в голую пустыню. Когда солидный с виду распорядитель похорон завершил внецерковную молитву и гроб опустили в могилу, место действия осветили особенно яркие лучи, и цветы вспыхнули всеми красками.
Кроме Д’жоржи и Пола Райкоффа, отца Алана, прилетевшего из Флориды, присутствовали еще пять человек. Не пришли даже родители Д’жоржи. Эгоизм Алана сделал свое дело: его уход из жизни не вызвал скорби почти ни у кого. Пол Райкофф, отчасти напоминая в этом своего сына, винил во всем Д’жоржу. С момента приезда вчера он вел себя откровенно грубо. Теперь, когда его единственный сын лежал в земле, Пол с каменным лицом отвернулся от Д’жоржи, и она поняла, что встретится с ним еще раз только в том случае, если желание увидеть внучку перевесит в нем упрямство и злость.
Проехав немного, она свернула на обочину, остановилась и наконец разрыдалась. Она плакала не о страданиях Алана и не об его уходе, а об окончательном крушении всех надежд, с которых начинались их отношения, о выгоревших дотла надеждах на любовь, дружбу, общие цели и совместную жизнь. Она не желала Алану смерти. Но теперь, когда он умер, она знала, что ей будет легче начать двигаться в выбранном направлении. Поняв это, она не почувствовала себя ни виноватой, ни жестокой, ощутив одну только печаль.
