– Вот ты какой, Тенш-мин, – усмехнулась она устало. – Зачем тебе моя страна, скажи мне? Зачем этот мир? Разве у вас нет своего мира?
– Наш мир тонет. Скоро в нем не будет жизни! Наши боги велели завоевать для них этот! – крикнул он.
– Но вы могли прийти мирно. Попросить о помощи, – сказала она какую-то глупость. – Тура большая и щедрая, наши боги добры, вас бы приняли.
– Это путь слабаков, – презрительно сплюнул Тенш-мин.
– Мирный путь – путь жизни, – покачала головой колдунья. – Пришел бы ты с миром, и мы могли бы быть добрыми соседями. Ты мог бы жить долго. А теперь мне придется тебя остановить.
Он даже не стал смеяться, ну что делать с глупой бабой? Даром, что прекрасна, как лучший меч.
– И как же ты меня остановишь? – поинтересовался он – она все еще не замечала его давления, его мысленных пут.
От основания холма послышалось гудение, и Тенш-мин оглянулся. К разрушенной крепости поднимались военные машины с бойцами. А когда он повернулся обратно, то увидел, что над холмом зависли четыре листолета с орудиями. Защитники крепости отступали под их прикрытие, тащили с собой раненых.
– Вот так, – сказала колдунья просто.
Тиодхар ударил ее ментально, захватывая, подчиняя, заставляя подойти ближе – потому что захватить колдунью было единственным способом заставить ее армию сдать оружие. И она дернулась, недоверчиво глядя на него, сделала вперед шаг, другой.
Тенш-мин спрыгнул с тха-охонга, бросился к ней, чтобы схватить, протянул руки… она выставила ладонь вперед, и генералу показалось, что от колдуньи пышет жаром, – но он не успел ничего понять: почему она не покорилась, как он это не заметил? Он заорал, потому что сбоку прыгнуло на него что-то яркое, сверкающее, в голове помутилось от боли, на руке сомкнулись обжигающие клыки… а затем крик прервался, и не было больше Тенш-мина, а была лишь жирная сажа, осыпавшаяся у ног желанной пленницы.
– Зачем? – спросила она тихо у огненного зверя.
– Ты бы его пожале-е-ела, – ответил тот уверенно. – А он бы те-е-ебя – не-е-ет.
Катя сидела на койке, монотонно покачивая прижавшихся с обеих сторон девочек. В голове у нее звенело, предметы обретали невиданную четкость. Герцогине казалось, что в нос бьет запах крови, чудилось, что воздух вокруг наэлектризован, а руки – тяжелы и холодны. Она не понимала, что происходит – это было совсем не так, как тогда, когда ей хотелось кого-то выпить. Она смотрела на людей, заполнивших соседние койки, и ладони покалывало встать, подойти, прикоснуться.
Но Катерина качала детей и разглядывала окружающих. И понимала, что всего капля крови того темного, который находится где-то в бункере, пробудила в ней неведомую силу. Как же должен быть силен он сам?
Вот женщина, потирает висок. Висок и затылок у нее истекают зеленой дымкой. Сильно, до тошноты, болит голова.
Вот водитель автобуса. Держится за сердце. На месте сердца зелень уходит почти в черноту.
Вот мать с маленьким ребенком, который истошно кричит. Из-под рук матери видно, как в районе живота малыша пульсирует боль.
Оставаться на месте было невыносимо, потому что больше, чем к соседям по отсеку, Катерину тянуло наружу, – но она должна быть с детьми. А еще она боялась, боялась того, что ощущала в себе. Боялась за девочек, которые то и дело принимались плакать.
Сидеть здесь, в неизвестности, в жуткой внешней тишине – разрывы снарядов уже прекратились – и не знать, выстояли ли защитники или все пали, живы ли будут твои дети и ты сама в следующую минуту, или распахнутся двери, чтобы пропустить чудовищ, которые растерзают здесь всех, было тяжелее всего. Дети то успокаивались, то принимались плакать. И дядю Сашу теперь не вспоминали – не верили уже, что придет.
Но Катя знала: если бы он мог – он бы пришел.
Сидеть становилось все невыносимее, электрический холод в теле стал стрелять по рукам, по ногам, пробегать по спине, девочки плакали все сильнее, и чтобы успокоить дочерей, да и себя, Катя закрыла глаза и принялась неслышно напевать старую бабушкину колыбельную, не переставая раскачиваться:
Она качалась и качалась, пела и пела, а желание встать и бежать куда-то, туда, откуда пахнет кровью и болью, все усиливалось, и она пела все громче – пока не поняла, что дети обмякли у нее под руками, а в отсеке наступила мертвая тишина.
Катерина открыла глаза. Ярко светили лампы, парили еще чашки на столе, в которых был чай, а люди вокруг мирно спали.
Ребенок с коликами сопел на груди у матери, а она, обхватив его руками, лежала на койке, и женщина с мигренью дремала, привалившись к стене, и водитель, который был на грани сердечного приступа, спал на столе на сложенных руках, и с сердцем у него сейчас все было в порядке.
