Душила злоба собственного бессилия. Каким бы хорошим летчиком Саблин ни был, но формально он не сильно отличался от любого другого красноармейца, то есть существа совершенно бесправного. И никто не заставлял его, Виктора, вчера нажираться, так что тут он сам себе злобный Буратино. Дорохов был в праве его наказать. Но все равно было обидно. Он понял бы, посади командир его под арест, но эта шагистика была унизительной.
Лишь после обеда комполка над ним сжалился и его отпустили. Как ни странно физические упражнения пошли на пользу, после того как он напился и поел, то чувствовал себя уже нормально, словно и не было жестокого похмелья. Только некуда было деться от злобных шуточек летной братии, причем злились летчики не на то, что он пил, а на то, что пил сам. Но как раз в это время на аэродром притащили сбитый Лукьяновым "мессершмитт", и всем стало не до Виктора.
"Мессер" был практически цел. Его пилота поймали еще вчера и куда-то увезли, а вот до истребителя руки дошли только сегодня. Снаряд с лукьяновской пушки отбил ему половину лопасти винта, и вражеский летчик посадил машину в степи. Причем, то ли от большого ума, то ли наоборот, он не стал сажать свою машину на живот, а посадил нормально, на шасси. В таком виде его и привезли на аэродром. Трофейный "мессершмитт" был красив, но красота его отличалась от привычной красоты "Яков". Она была чужая. Сразу бросались в глаза и иные "не наши" формы, и вид камуфляжа. Летчики по очереди сидели в кабине, осматривались, выискивая слепые зоны, щупали приборы. Виктору она показалась узковатой, но по сравнению с "Яком", немецкая кабина поражала богатством приборов и удобством. Особенно понравилась ему ручка управления, позволяющая стрелять одной рукой.
Лукьянов с помощью техников раскапотировал вражеский самолет и с победным видом отодрал от него заводскую шильду. Как он сказал. — "На память". Виктор взял у него посмотреть этот маленький кусочек металла. Шильда, новенькая, блестящая, выгодно отличалась от той, что он нашел в лесу, на охоте. Он вгляделся в чужие буквы. Большая часть написанного была непонятна, но наименование самолета он разобрал легко. — "Bf 109 G2".
— А что, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, — разве у немцев не на "Ф" "мессера" были?
— Какой еще ЭФ? — недобро спросил Дорохов. После утреннего разноса он старался Виктора не замечать.
— Ну "ЭФ", — быстро заговорил Виктор, поняв, что нашел что-то важное, — "Фридрих". Раньше у них были "мессера" модификации "Е", ну те, у которых квадратные законцовки крыльев. Потом "эфки" появились, я один такой сбил зимой. У него, на такой же жестянке, было написано "Bf 109 F2". А этот уже "G" — новая буква, а значит новая модификация.
— Дай сюда, — Дорохов буквально выдернул шильду из рук и всмотрелся. — Действительно новый, — сказал он с довольной улыбкой. И целый почти, — глаза у командира заблестели, — Сергей Яковлевич, — позвал он инженера полка – давай-ка сюда своих орлов. Пусть обратно прикрутят все, что с "мессера" уже отвинтили. Эх, жалко летчика вчера сдали, надо было его вместе с самолетом отправлять. Ладно, чего уж, пойдем бумаги писать, думаю, с этим "мессером" изведем их изрядно.
— А ты, Саблин, — сказал он Виктору, — смотри мне. Еще раз такое повторится, то ты наркомовские сто грамм только во сне увидишь. Будешь у меня аэродром подметать, голыми руками…
Солнце уже взошло, но на земле все еще царили сумерки. Небо с ночи закрылось тяжелыми тучами, было очень сыро и противно. Ливень прошел около полуночи, но и сейчас тучи эти периодически разрождались холодной влагой, заставляя застывших людей морщиться. Выстроенный поэскадрильно полк, представлял собой отличную мишень для мелкого моросящего дождя. В первом ряду стояли малочисленные летчики, за ними разливалось гораздо более обширное море техников в промасленных комбинезонах, и замыкали строй младшие авиаспециалисты: прибористы, оружейники, мотористы. С утра пораньше, ни свет ни заря прибыл комиссар дивизии, и теперь приходилось торчать на построении. Виктор, как и все стоял в строю эскадрильи, топча мокрый желтый бурьян и ежась каждой упавшей на голую шею капле воды. Стояли уже долго, минут десять, и он успел не раз пожалеть об оставленном в палатке реглане. Наконец раздался хриплый от натуги голос начальника штаба:
— К выносу знамени!
По строю прошла волна шепотков и переглядов. Обычно для чтения приказов и различных служебных бумажек такая торжественность не требовалась. И значит, комиссар прибыл неспроста, а с наградами. Раньше ордена и медали вручал комдив, но мало ли, комиссар это тоже неплохо. Вот только то и дело срывающийся дождь немного портил настроение. Если дождь не прекратится, то не будет и полетов, а не будет полетов то и наркомовские сто грамм не положены. Шепот в строю усилился, и начштаба пришлось прикрикнуть, утихомиривая страсти.
