Естественно, я не мог удовлетвориться таким ответом. Применив проверенную временем «особую тактику» — сочетание щекотки, настойчивых вопросов и обещания молчать как рыба, — я всё же вытянул из нее и происхождение муки, и причину сегодняшнего маленького праздника.
Оказалось, мои домочадцы, разбирая на чердаке завалы старого хлама (а в нашем новом мире ценность имели даже самые никчёмные ранее вещи), нашли несколько десятков плотных белых мешков из-под муки. Сложенные один в другой, они пролежали там в забвении несколько лет, еще с тех времен, когда мы держали свиней и покупали для них отходы с хлебозавода. Если память не изменяет, мешок такого сухого хлеба — а там были и сухари, и целые черствые буханки, и всевозможные бракованные булочки — стоил тогда копейки, рублей сто. И это был не просто засохший хлеб, а специально высушенный, почти как сухари. Один раз, после Пасхи, в мешках даже оказались куличи! Я тогда сокрушался — столько труда, а вот свиньи радостно хрюкали, уплетая священную выпечку. Фасовали всё это добро в мешки из-под муки, естественно, не стираные — кому какое дело? И вот теперь, перебрав найденное сокровище чуть ли не по ниточке, просеяв через мелкое сито, Аня добыла почти целое оцинкованное ведро этого бесценного богатства! Мука, перемешанная с мельчайшими крошками сухарей, за столько лет под раскаленной крышей, чудесным образом не испортилась, не заплесневела, не прогоркла. Чистая удача!
Ну а поводом для «гуляний» послужила еще одна радостная новость: Андрей, наш тяжелораненый товарищ, наконец-то пришел в себя! По словам Ани, которая следила за его состоянием, до выписки оставалось всего пара дней. Двойной праздник!
Так что и без того приподнятое после удачного запуска двигателя настроение стало ещё лучше, светлее. Пообедав похлебкой из мяса (лепешек мне, увы, не досталось — берегли на праздничный ужин вечером), я двинулся обратно на «космодром» — так после появления кукурузника народ окрестил тот самый кусок поля, где стоял наш крылатый красавец.
Ну а что? По значимости для села появление собственного самолета вполне могло потягаться со строительством настоящего космодрома в прежнем мире.
Приближаясь к ангару, я услышал громкие, раздраженные голоса. Знакомый бас дяди Саши перекрывал ворчливое бормотание нескольких человек из ремонтной бригады.
«Да вы совсем охренели!» — донеслось до меня, отбрасывая все непечатные выражения, которыми он щедро пересыпал свою речь. Я ускорил шаг. Подойдя, резюмировал для себя ситуацию одним взглядом на хмурые лица и понял — нехорошо. Ввязавшись в перепалку, кое-как удалось угомонить обе конфликтующие стороны.
И что интересно: после работы, за кружечкой самодельного «горячительного», вся эта компания, во главе с Кадетом, жила душа в душу, байки травили, песни пели. Но стоило только приступить к делу, как начинались дрязги.
— Василий! — Дядя Саша, красный от гнева, схватил меня за рукав и потащил к крылу самолета. — Скажи этим тупым обезьянам, что так не пойдет! Ты посмотри! Эти уроды заклепали элерон! Ты это видишь⁈ Намертво!
Честно сказать, я тогда еще плохо ориентировался в авиационных терминах. Кое-что, конечно, соображал, но добрую половину слов, сыпавшихся из уст Александра Карловича, просто не понимал. Его приказы бригаде часто приходилось переводить с «авиационного» на человеческий: «Эту хрень (показывая) прикрутить сюда, ту железяку (тыча пальцем) — сюда, а между ними вставить вон ту штуковину, с хлястиком». Причем он и сам мог бы так объяснить — от точного названия «фитюлинки» результат работы не менялся. Но нет, при постановке задачи он упорно сыпал терминами, щедро сдабривая их отборным матом, что только усиливало непонимание и раздражение.
В данном же случае выяснилось, что вместо того, чтобы аккуратно переклепать ослабленные клепки на узле крепления элерона (так называется эта подвижная плоскость на задней кромке крыла, отвечающая за крен), мужики, возможно, назло, приклепали сам элерон к крылу! Зафиксировали его. Намертво.
Зачем? Почему? Дураков среди них не было, все руки золотые. Но причина быстро всплыла: дядя Саша, озабоченный безопасностью финальных работ перед вылетом, категорически запретил выпивать даже по чуть-чуть в обеденный перерыв. А мужики привыкли пропускать по рюмочке «для сугреву» и настроения. Конечно, его можно было понять — перед ответственной работой нужна трезвая голова. Но бригада восприняла запрет как личное оскорбление и высказала свое «фи» таким вот варварским способом.
Страшного, конечно, ничего не случилось. Можно было аккуратно расклепать соединение, не повредив детали. Жаль было только время и нервы.
— Дядь Саш, — отвел я его в сторонку, подальше от злых глаз бригады, — много ещё работы на сегодня? Успеем?
Он вытер маслянистый лоб заляпанной ветошью, тяжело вздохнул:
