Я промолчал. Возможно, я очерствел. Судьба незнакомых пленниц не вызывала у меня острой жалости — только абстрактное сочувствие. Они были для меня маленькими фигурками в окуляре бинокля, частью враждебного каравана. Главное сейчас — не дать уйти кочевникам. Конных там — человек двадцать, не меньше. Четыре машины против двух десятков всадников в открытом поле — сомнительная затея. Если они рванут врассыпную по степи… Вспомнился термин: «скифская тактика». Отступать, заманивая врага вглубь территории, изматывая. Как Кутузов с Москвой. Сам Наполеон, глядя из окон Кремля на пылающую столицу Империи, сравнивал русскую армию со скифами.
— Все, что могли, уже сделали, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — Одной ночью больше — одной меньше. Разницы нет. Нам о другом думать надо. О том, как их в кучу собрать. А бабы… потерпят. Выбора нет.
Но Олег задел важное. Внезапно, как удар током, меня осенило. Как мы могли упустить это? Мы знали о пленниках! О том, что они из нашего времени, измучены, возможно, ранены или больны! А у нас? Одна аптечка на всю колонну! Еды — на один перекус! Ноль свободных мест в машинах! Ладно с транспортом — возьмем их же повозки или машины. Но медикаменты? Вода? Питание? Почему никто не подумал об этом? Неужели все ослепли от жажды предстоящей расправы?
— Слушай, Олег, — обернулся я к нему. — А пленников-то сколько? Точнее?
— Пленников? — он нахмурился. — Хрен его знает… Сотни полторы, наверное. А то и больше. Видел же — длинная вереница.
— Вот именно. И вопрос: вот отобьем мы их… и что? Куда? Чем кормить? Чем лечить? В каком они состоянии? Ты же видел — еле ноги волочат!
Олег замер, его лицо отразило ту же внезапно нахлынувшую тревогу. Мы действовали на эмоциях, в страхе за свой дом, забыв о логистике спасения.
— Может… я рвану обратно? — предложил он, схватившись за эту мысль. — В станицу? Предупредить? Чтобы медиков, еды, воды готовили? Туда-обратно… на мотоцикле… Давай?
— И куда это ты собрался, стрелок? — Массивная фигура Леонида выросла из темноты. Он втиснулся в свое кресло, его лицо в полумраке было нечитаемым. — Без приказа?
Олег быстро изложил наши соображения.
— Впереди паровоза бежите, орлы, — Леонид усмехнулся, но без злобы. — Не спеши. Планы поменялись. Новые вводные.
— Какие? — насторожился Олег.
— Караван встал на ночевку. В двух километрах отсюда, у большого разлива реки. Дальше сегодня не пойдут. Значит, засада отменяется. Брать будем по-быстрому. В лоб. Пока раскладываются на отдых. Готовься.
Дальше все происходило с четкостью и тихой сосредоточенностью. Пока мой «уазик» прогревался (старый двигатель не любил холодных стартов даже летом), на стекла опустили защиту. Весь лишний хлам — рюкзаки, пустые банки, термосы — сгребли в багажник, чтобы не болталось под ногами в бою. Проверили оружие: щелчки затворов, лязг магазинов, шелест патронных лент. В салоне запахло смазкой, порохом и холодным потом. Леонид коротко кивнул. Я включил фары и вырулил из оврага на твердую землю. Колонна тронулась в сторону последней в их жизни стоянки кочевников.
Зяма, рыча перегруженным мотором, вылез из сырого оврага, выплюнув комья глины из-под колёс. Солнце, уже совсем низкое и багровое, ударило в глаза, ослепив на секунду. Покатились вверх, на гребень, подпрыгивая на кочках так, что зубы клацали. И вот они, родимые: Несколько потрёпанных жизнью машин, да с десяток телег, запряжённых невидимыми отсюда лошадьми. Они не успели даже толком лагерем встать, растянулись вдоль реки, как струна. Метров семьсот до цели, может, чуть больше. Разогнавшийся с горы «Зяма» — обвешанный бронелистами до состояния железного бегемота, — преодолевает это расстояние за какие-то секунды. Но о внезапности нет и речи. В смотровую щель отчетливо видно как из лагеря в разные стороны разлетаются всадники. Их было много, десятка два, и они уходили, растворяясь в рыжей степи. Но они мне были не нужны — ими займутся другие, заранее занявшие позиции для перехвата. Моя задача — вывести машину туда где держали пленников.
Мотор ревел, надрываясь, «Зяма» подпрыгивал на неровностях с грацией пьяного носорога. Всё вокруг дребезжало и лязгало. Сквозь гул двигателя и лязг железа прорывались выстрелы: сухие, отрывистые щелчки — карабины, побасистее и чаще — калаши ребят, и совсем уж хриплым рыком, короткими, злыми очередями огрызался где-то сзади наш единственный ПКМ. Пули свистели где-то рядом, цокая по камням или с воем уходя в небо.
