Чужие страсти полностью

— Да, но уже после того, как он обманул тебя. Ты только посмотри на себя. Не ешь ничего. Оценки ни к черту. — Недавно Нил выяснил, что ее родители даже не подозревают, что происходит с их дочерью. — Иногда мне кажется, что секс тебе не так уж и нравится. А теперь ты еще планируешь… — Он умолк на полуслове.

Феба вдруг резко повернулась и нагнулась к нему.

— Ну давай, скажи это, — прошипела она.

— Мне даже не нужно ничего говорить. Достаточно того, что ты это делаешь. — «Мы это делаем», — добавил он про себя.

— Но это не из-за него. Просто я хочу, чтобы тебе было понятно.

— И все-таки…

— Все-таки — что? — Феба испытующе посмотрела на него.

— Ничего. — Он откинулся на спинку своего сиденья.

— У меня с головой все в порядке, если ты сейчас об этом подумал. И мне не нужно к психоаналитику. Особенно если в его роли будешь ты. Я прекрасно могу принимать разумные решения. Надеюсь, и ты тоже. А теперь скажи, ты все-таки в деле или нет? Если нет, то не нужно попусту тратить мое время.

Феба была бы в ужасе, подумал он, если бы только знала, как она сейчас похожа на свою мать.

Нил замешкался на секунду, сделал глубокий вдох и, медленно выдохнув, ответил:

— Хорошо. Давай еще раз проверим наш план.

Консепсьон сошла с борта самолета в аэропорту Джона Кеннеди и сразу же попала в мир, заполненный людьми всех оттенков кожи. Здесь были не только paisanos, но и негры, азиаты, желтолицые indios с Востока и латиноамериканцы, говорившие между собой с непривычным для нее акцентом. Были здесь, конечно, и gringos, много gringos; они проносились мимо нее, таща за собой свои чемоданы на колесиках и болтая по сотовым телефонам, но в первую очередь ее все-таки поразило количество таких же иностранцев, как и она сама. Если в Лос-Анджелесе она встречала человека с коричневатой кожей, то, скорее всего, это был ее compadre[96]. В каком-то смысле Эхо-парк напоминал Лас-Крусес, только намного больше и волшебным образом перенесенный на Север, и вся разница заключалась в том, что люди говорили не только по-испански, но еще и по-английски. Здесь же она была лишь каплей в громадном полиморфном море. Если она вдруг потеряется, то не сможет даже спросить дорогу, пока не найдет кого-нибудь, кто понимает испанский. Конечно, ее английский существенно улучшился, но все же его было недостаточно, чтобы разобраться в том потоке слов, который выливался на нее в ответ на любой вопрос.

Она подумала о Хесусе и внезапно ощутила резкий приступ тоски. Он бы знал, что делать и куда идти. Он бы понял, что бормочут эти gringos на своем невозможном тарабарском языке. Одно его присутствие подействовало бы на нее успокаивающе.

Но в том, что его не было рядом, она могла винить только себя. За несколько дней до отъезда Хесус попросил разрешить ему сопровождать ее в этом путешествии. Он предупреждал ее об опасностях, с которыми она, одинокая женщина, столкнется на улицах Нью-Йорка.

— Люди будут пытаться использовать тебя в своих интересах, — говорил он. — В Нью-Йорке gabachos еще более бессовестные, чем в Лос-Анджелесе. Там есть люди, которые могут убить или ограбить, а также множество других, которые норовят выудить твои деньги.

Но Консепсьон сохраняла твердость. Это был ее путь, только ее одной. В каком-то смысле это напоминало ей паломничество к мощам святой Гвадалупе, которое проделала ее abuelita[97] много лет тому назад, когда Консепсьон была совсем маленькой. Она вспомнила рассказ своей бабушки о том, как это было. Вместе с другими набожными паломниками ее бабушка ползла на коленях, перебирая четки, пока камни, которыми была вымощена дорога к святыне, не стали красными от крови. А потом она целовала ноги Святой Девы и молилась о том, чтобы излечился ее муж, который страдал от болезни почек.

Консепсьон тоже хотела положить конец страданиям, — но своим собственным. Она не знала, будет ли это ответом на ее вопрос, найдет ли она облегчение в своем горе, если заставит сеньору признать свою вину. Возможно, и нет. Возможно, Хесус был прав и ее приезд сюда так же бессмыслен, как и смерть Милагрос. Но если есть хоть один шанс получить какое-то утешение, или увидеть раскаяние сеньоры, или добиться ее наказания, она должна пройти свой путь до конца. В противном случае она себе этого никогда не простит.

Консепсьон прошла через запутанный лабиринт всяких знаков и табличек к пункту выдачи багажа, где ее едва не сбил с ног огромный светловолосый gringo, который толкал перед собой тележку, доверху нагруженную чемоданами.

— Perdoname[98], — вежливо пробормотала она, хотя на самом деле ее вины в этом не было. Но мужчина проехал мимо нее, не подумав извиниться и даже не взглянув в ее сторону. Как будто перед ним оказалась невидимка, что, по сути, было недалеко от действительности — подумаешь, еще одна «цветная», еще один иммигрант, растворившийся в громадном Нью-Йорке, переполненном представителями всех рас и народностей.