– Ура, – пробормотал Шилов и рухнул на свободную полку в первом же купе. В этом вагоне было жарко, горячий ветер катил по раскаленному полу горячие песчинки. Песок сыпался даже сквозь щели в потолке. На столе Шилов увидел фарфоровую чашку, взял ее, но она тоже была заполнена песком. Шилов перевернул чашку и сосредоточенно наблюдал, как песчинки развеиваются в воздухе. Солнца здесь не было, но воздух отчего-то быстро нагревался, особенно там, где не было тени, и ручка чашки очень скоро раскалилась. Шилов, вскрикнув от боли, уронил чашку на пол. Ее тут же замел суховей, сделал похожей на торчащую посреди пустыни египетскую пирамиду.
– Воды бы… – сухими губами прошептал Шилов. Он ударил кулаком по верхней полке. Оттуда водопадом посыпался песок. Шилов встал и вышел в коридор. Песка становилось все больше, ветер дул в лицо, насыпая в глаза колючие песчинки. Несуществующее солнце прогревало пол чуть ли не до ста градусов. Все вокруг стало ослепительно-белым, и Шилов почти разучился видеть. Но он упрямо шел вперед, а когда идти становилось совсем невмоготу, сворачивал в купе и отдыхал там на нижней полке, прячась в тени верхней. В одном из таких купе он сунул руку в карман и не нашел одной бомбы. Вспомнил, что оставил ее в каком-то из предыдущих вагонов, когда взрывал завал, образовавшийся на пути к тамбуру. Завал состоял из инвалидных колясок. Шилов еще удивился, кто такой догадливый соорудил его. Впрочем, тот вагон был весьма и весьма странным и без этого, и он предпочитал о нем не вспоминать.
Шилов сунул руку в другой карман, удивляясь, как песок успевает забиться в каждую пору, в каждую дырочку, в которую по идее невозможно забиться, и достал из кармана припорошенную песком книгу, «Беседы с Жоржем». Высушенными, будто обтянутыми пергаментом пальцами он открыл книгу наугад, и прочитал, с трудом фокусируя зрение – глаза покраснели и слезились, веки воспалились:
Шилову вдруг показалось, что это в его уста вливают алкоголь. Ему стало лучше, глаза перестали слезиться, мышцы налились силой. Шилов подхватился и побежал по коридору. Сухой ветер сопротивлялся, бил в лицо, ноги вязли в песке, но Шилов шел. Сзади раздался чей-то рык, пол под ним дрогнул. Какое-то чудовище, живущее в песке, следовало за ним, но Шилов не стал оборачиваться, чтобы поглядеть на него. Он шел только вперед. Чудовище еще пару раз закричало, хлопнуло хвостом, взметая песок, и исчезло в бархане. Шилов закашлялся, потому что песок попал ему в горло.
А потом, он и сам не заметил как, оказался в тамбуре. И, выныривая в чистый и спокойный, самый обычный десятый вагон, тут же заметил себя, который появился в другом конце коридора. Шилов замер. Тот, другой Шилов, на ватных ногах брел ему навстречу. В руках он комкал бумажный пакет. Приглядевшись, Шилов понял, что у двойника выжжены глаза; кожа его сплошь покрыта царапинами, жесткие волосы всклокочены и поседели через один. Двойник вдруг остановился, приподнял голову, прислушался.
– Я слышу тебя… – сказал он. – Не вижу, но слышу. И запах… знакомый запах. Дух, ты что ли? Ты выздоровел? – Он пошел вперед, болтая на ходу: – Ты не представляешь, что происходило со мной на этой дурацкой Цапле, Дух, сколько я пережил, пока боролся с идиотами-революционерами, с этим Рыковым, который сошел с ума, как там было трудно, на этой планете, где исчезали люди, а потом вдруг оказалось, что все подделка, игра… – Он вдруг остановился и снова прислушался. Переспросил с сомнением:
– Дух?
– Нет, не Дух… – деревянным голосом ответил Шилов. Он сжимал в руках бомбу, борясь с желанием немедленно нажать на кнопку.
Двойник молчал. Потом спросил, и голос его сорвался:
– Что за… шуточки?
– Никаких шуточек… – сипло ответил Шилов. – Ты – это я. Ты – тот я, который сутки или более назад спустился на Цаплю. Я – это тот я, который остался в поезде. Наверное, так.
– Что? Ты шутишь, правда? Как я мог в одно и то же время быть на поезде и на Цапле? Дух, ты что? Выучил чревовещание? Научился пародировать мой голос? Кстати, у тебя плохо получается!
– Нет, – сказал Шилов, и его двойник сразу замолчал.
– И что мы будем делать? – спросил он.
