– Хорошо, тогда вместо сигареты я буду жевать сочную травинку и рассказывать тебе о звездах и созвездиях. Мой отец был астрономом, представляешь? Самым настоящим астрономом, я хотел быть похожим на него и нарочно купил себе атлас звездного неба, жутко старинный такой атлас; все свои детские сбережения на него потратил за целый год. По нему изучал звездные карты, выходил на улицу и следил за звездами, а потом сам смастерил телескоп, представляешь? Купил два увеличительных стекла, плотную бумагу, канцелярский клей и соорудил из них телескоп.
– Ты сделал телескоп из бумаги?
– Ну, я еще маленький был, точно не знал, из чего телескопы делаются. И ты знаешь, у меня получилось, хотя линзы частенько выпадали, приходилось их на место вставлять…
Она хихикнула.
– Что тут смешного?
– Да ничего. Просто представила тебя маленьким.
– Я тебе покажу детские фотографии, – пообещал он. – А телескоп быстро сломался, развалился, хотя я и делал его в несколько слоев для надежности. Линзы покрылись мелкими царапинами, несмотря на то, что я старался за ними следить, и я потом подарил их соседскому мальчишке. Он хотел сделать из стеклышек всамделишный лазер, чтобы плавить асфальт во дворе, но ничего у него не вышло…
– Ой, Костя, прости, мне идти надо.
– Уже?
– Извини. Правда, извини, я очень хотела еще немного с тобой поболтать, но мне уже пора, но я приеду, честное слово, приеду послезавтра, и все будет прямо, как ты сказал. Если не передумаешь, конечно.
– Постараюсь.
– Смеешься над бедной девушкой?
– Больше не буду! Соня, конечно, я не передумаю.
– Хорошо… в общем, пока, Костя. Послезавтра в час дня встречай меня на монорельсовой станции… как договорились… счастливо, целую тебя!
– Пока.
Он вернул трубку на место, и словно ребенок, получивший подарок, о котором давно мечтал, подпрыгнул на месте, схватил со стола фотографию Сони в рамке и закружил с ней по комнате, то и дело натыкаясь на мебель. Из своего угла выглянул Афоня, лохматый исконно русский домовой в красной рубашке в белый горошек и плотных черных штанишках, подпоясанных конопляной веревкой. В руках у него мелькали спицы, кончик бороды волочился по полу, собирая пыль.
– Чего пляшешь? – спросил Афоня с опаской. – Случилось чего?
– А ты не слышал разве? Сонька к нам приезжает!
– Нашел чему радоваться, – пробурчал Афоня. – Ишь, баба к нему приезжает. Работы лишился, думал бы лучше, на что жить будем? А он… ишь ты!
– Афоня, не грузи, – Шилов подмигнул ему. – Сам знаешь, моих сбережений нам еще надолго хватит.
– Хватит-то, хватит, но мужику без работы нельзя, зачахнет, так-то.
– Через неделю начну думать, Афоня, обещаю! А ты пока носки Соньке свяжи, хорошо? Я ей обещал.
– Ишь, умник какой нашелся! Ты обещал, ты и вяжи.
– Да ладно тебе, Афоня! Афонька-а-а… мужик, ты не представляешь, как я счастлив.
Афоня ловко запрыгнул на журнальный стол, заваленный книгами, устроился на краю, свесив ножки, обутые в лапти. Шилов купил их на распродаже на китайской передвижной космической станции полгода назад. Лапти были почти как настоящие, только воняли почему-то бензином. Впрочем, Афоне запах этот понравился.
– Счастлив, говоришь? Баба заарканила, а ты счастлив?
– Это не она, это я сам. Без нее я начал… теряться, разучился понимать, где реальность, а где виртуальность, понимаешь?
Афоня щелкнул языком:
– Дураком родился, дураком помрешь. Видела бы тебя твоя матушка! Но она даже не звонит уже, поняла, видать, что с таким сынком каши не сваришь.
Шилов пожал плечами и уселся в кресло, откинулся, стал смотреть на потолок, на роскошную люстру, которую давно стоило помыть.
«Генеральная уборка, – подумал Шилов. – Какие страшные слова».
Но Соня приедет послезавтра, он должен успеть привести дом в порядок к ее приезду.
– Мама сразу сказала, что специалиста из меня не выйдет. Слишком уж я на интуицию полагаюсь, а на знания плюю.
– Нашел чем гордиться, ей Богу, – проворчал Афоня. – Ладно уж, свяжу твоей бабе носки, а ты тут прибирайся пока, стыдоба! Не квартира, а помойка.
– Сейчас, Афоня, сейчас все будет!
– Ну и…?
– Говорю же, сейчас, а это значит вот прямо очень скоро, только прогуляюсь, воздухом свежим подышу и сразу за работу.
– Архаровец! – закричал вдруг домовой. – К бабе уйдешь, я один тут останусь, так что ли?…
– Афонька…
– Ладно, иди. Вот помру с тоски, тогда и поплачешь, только поздно уже будет.
Воздух с утра был воистину свежий. Напоенный запахами хвои и трав, он приятно покалывал легкие, привыкшие к городскому смогу и вокзальной вони.
