Она была стройной довольно высокой женщиной. У неё были карие глаза и светлые крашеные волосы. Она была одета в бежевый костюмчик, надо признать, довольно элегантный, остроносые туфельки, из украшений — комплект браслет-кольцо-кулон-серьги из золота с розоватыми, блеклыми камнями. Бежевого оттенка косметика, как обычно, идеально ровная. На лице — неприятное выражение "дежурной скорби", никак не вяжущееся с общим, холёно-ухоженным состоянием.
— Диночка, мне позвонили и рассказали о случившемся. Серёжа, к сожалению, приехать не смог — у него такой график, сама знаешь. Ты здесь, поддерживаешь Клару. Это так мило с твоей стороны!
От слащавого тона и банальности фразы меня слегка покоробило, но я быстро справилась с собой. Яна стремительно пошла на кухню, и я двинулась за ней следом. Холёные пальцы налили в стакан свежий сок.
— Дина, солнышко, прошу, расскажи, что случилось. Ты, как очевидец, должна знать подробности…
Я начала рассказ, пристально следя за собеседницей. Она ахала и вздыхала. О состоянии детей Жанны она так и не спросила.
— Здравствуй, мама, — послышался спокойный голос от дверей.
Рыжеватая копна Клариных волос была всклочена, подружка была бледна, обычно блестящие глаза чуть выцвели. На ней был наспех наброшенный зелёный короткий сарафан. В принципе, они с матерью всегда смотрелись чуждо, но в тот странный миг это было особенно ярко видно. Честно говоря, куда больше общего у подружки было с Кисой, застывшей на пороге и пристально вглядывающейся в лицо Яны, словно пытаясь что-то отыскать — и не находя.
— А… кто вы? — холодно уточнила Яна, прервав на середине очередной всхлип. По лицу Кисы пробежала волна неприязни.
— Я — двоюродная сестра Жанны, — сказала она спокойно.
— Очень приятно, — причем о приязни в её голосе не могло быть и речи, — Девочки, я думаю, нам с Кларой нужно поговорить наедине. Как мать с дочерью.
Мы с Кисой, лицо которой стало омертвевшей маской, выскользнули за дверь.
***
Клара
Отбросив назад волосы, я села напротив матери на стул. Об объятиях и поцелуях не было и речи — мама была деловой женщиной. Мы молча смотрели друг другу в глаза.
— Эта женщина… она что, претендует на наследство? — нарушила мать молчание.
— Кажется, нет. Да если и так, какая разница?
— Я просто пытаюсь понять, нужен ли нам юрист.
— Нам? Мам, не хочу тебя огорчать, но у Лёни и Жанны есть дети…
— Но в завещании указаны мы.
Я выпала в полный осадок, стараясь понять, кто из нас спятил. В принципе, особой чувствительностью мама никогда не обладала, и со мной она могла обсуждать различные вещи, но её необычная реакция на смерть лучшей подруги немного обескураживала.
Вскипел чайник, и мать сделала нам по чашке кофе. Потом зябко повела плечами и негромко сказала:
— Ты любила Жанну, Клара?
Я по привычке ответила вполне откровенно:
— Нет, не слишком.
— Вот и я… тоже.
Её холёная ручка с французским маникюром изящным движением отломила кусочек хрустящей булочки. Я внимательно смотрела на свою мать.
— Отец не смог приехать? — спокойно уточнила я, — Почему?
— О, у него полно дел, а у "Надежды" определённые сложности…
— Ну, ничего. Егор как раз поехал в город — его навестить.
Мама только шире улыбнулась, но в глазах загорелась тревога.
Я вспомнила, как ночью притворилась, что сплю, и заглянула в мысли брата.
Да, скоро проблемы с фондом покажутся отцу подарком судьбы…
***
Егор
Первым делом по привычке заехал домой. У нас была шикарная квартира, обустроенная в бежевых тонах. Сторона была солнечная, и всё буквально утопало в свете. Честно говоря, меня это всегда раздражало.
Вторник. По идее, отца дома не должно быть, но чутьё говорило противоположное.
Дверь я открыл совершенно беззвучно, и в гостиную шёл кошачьими шагами, утопая в пушистом ковре.
Люблю появляться неожиданно…
Он сидел в мягком кресле с бокалом своего любимого виски. Человек с почти таким же лицом, как моё собственное, мой отец. Он сидел ко мне спиной, в квартире витал запах терпкого сигарного дыма. Он, видимо, читал…
Нет. Когда я неслышно подкрался и заглянул со спины, то увидел, что он рассматривает фотографию.
Со старого снимка на меня смотрела хрупкая юная девчушка с необычной внешностью. Её глаза ярко блестели, она улыбалась, и что-то знакомое почудилось мне в линии её губ.
По нижней стороне снимка змеилась надпись, явно сделанная впопыхах разборчивым, явно женским почерком.
"Прости".
Тут он почуял мой взгляд и обернулся. Наши глаза встретились, и я вздрогнул от необычного сочетания. Тоска, нездоровая нежность и… ненависть.
— Кто это? — спросил я, не здороваясь, только для того, чтоб о чём-то спросить.
— Её зовут Алина. Звали, вернее. Она была лживой дрянью.
— Её звали Датонова Алина Семёновна, она — мать твоей Инги, проходила лечение в "Надежде", проблемы с костным мозгом. Потом перевелась в другой центр, где она и умерла.
Я холодно смотрел на него. Я начал кое-что понимать.
— Папа, я хотел поговорить.
— Я работаю. У меня нет времени на глупости.
— У меня тоже, так что давай говорить по делу.
Он поднял глаза. Серые, как и мои, но более водянистые и невыносимо спокойные.
