Я открыла окно и жадно вдохнула тёрпкий запах вокзала, параллельно прислушиваясь к нецензурным комментариям, которыми награждали тётку с пирожками. Тем временем торговцы продвигались друг другу навстречу, а, поскольку оба навскидку весили явно больше центнера, их встреча в коридоре обещала быть эпохальной. Я заметила, что ещё несколько пассажиров ожидают этого события, скосив, как и я, глаза.
Мужик отвёл руку со стеклорезом за спину и честно попытался втянуть живот. Части тела тётки, мешающие продвижению, втягиваться вовсе не желали. В общем, в проёме между сидениями, как назло, занятыми, прочно образовалась настоящая пробка.
Закон Всемирного Свинства гласит: бутерброд всегда падает маслом вниз, а начальник устраивает проверку всенепременно в тот день, когда у тебя сломался будильник. Так и тут — стоило торговцам почти миновать друг друга, как электричка решила, наконец, прервать свои медитации — и тронуться.
Торговцы, сотрясая воздух потрясающими литературно-этническими перлами, покатились на пол. Пирожки разлетелись по вагону вперемешку с осколками стекла. По вагону полетели возмущенные возгласы. Интеллигентного вида старички, восседавшие на ближайших к эпицентру стеклянно-пирожковой трагедии сиденьях, вскочили с мест. Тут же цыганка, вместе с семейством занимавшая соседнее сидение, принялась на своём языке выдавать одной ей понятные перлы. Я усмехнулась, заметив, как самый маленький цыганчонок юркнул под сидения, собирая пирожки.
Качнув головой и абстрагировавшись от всего вокруг, я уставилась в окно. Поморщилась, ощутив, как заныла шея. Да, раны от когтей успели поджить, но ещё иногда беспокоили. И сердце, на которое повлияла Алика, пошаливало. Потому я в каком-то смысле была даже благодарна Егору, с лёгкой руки которого у меня теперь был отпуск. Хотя в глаза, конечно, я долго и нудно бурчала на эту тему…
Колёса выбивали дробь, а я, прижавшись лбом к стеклу, размышляла. Егор сказал мне — как бы между прочим — что с отцом он уже не общается. Я не стала задавать вопросов, но где-то там, в глубине души, поднялось тёмное торжество. И ещё — меня волновало, что Егор сейчас, помимо своих магазинов, занят чем-то ещё. Я это чувствовала и не знала, что это может быть. Но догадки были, и они последние пару дней заставляли меня дрожать, если любимый где-то задерживался. У этой догадки было имя — Павел.
Я смотрела на проносящиеся мимо окна пейзажи и вновь и вновь проигрывала в памяти встречи с этим человеком. Его равнодушные ледяные глаза, плавные движения… похож на Егора. Очень. Но — что-то в нём меня очень пугало. Я не хотела, чтоб их связывало что-то, просто потому, что такие, как Павел, убивают, не задумываясь. Именно это и было его основным отличием от Егора. Я не хотела, чтоб любимый играл в игры этой твари. Как ни странно себе в этом признаваться, но я боялась…
Мысли так увлекли меня, что я даже не заметила, как показалась нужная мне остановка. Потому пришлось стремительным вихрем выскакивать из вагона. Тяжёлая сумка оттягивала руку, и шла я живописными зигзагами, как пьяница.
Миновав старое, как вековые сосны, здание вокзала, я невольно вздохнула, глядя на низенькие сельские домики. Взгляд отмечал малейшие изменения, которые произошли за последний месяц, который я тут не была. Интересно, Оля хоть догадывалась ей изредка звонить? У меня, со всеми волнениями и кошмарами, последние две недели просто не было на это времени.
Со мной кто-то здоровался, и я кривила губы в улыбке, замечая смутно знакомые лица.
Я ненавижу маленькие города. В первую очередь потому, что там все всех знают. И слишком внимательно друг за другом следят.
Наконец я свернула в знакомую голубенькую калитку, оглядев мельком запущенный сад. Нужно тут прибраться…
Маленькая собачонка возле будки зашлась лаем. Я фыркнула, и, обойдя её по широкой дуге, постучала в дверь.
Прошла пара секунд, и она осторожно открылась. Она стояла на пороге, щуря подслеповатые глаза.
— Здравствуй, бабушка, — сказала я тихо.
***
Несмотря на высокий воротник, повязку на шее она не могла не заметить. Это послужило причиной охов и ахов, но ненадолго — через пять минут она забыла, о чём говорила. Старость никого не красит — и никого не жалеет.
Мы поговорили о природе и погоде, я зашла к нашим дальним родственникам, живущим по соседству, и привычно отдала им деньги на её содержание — на месяц.
Знаю, они всем друзьям рассказывают о своём благородном деянии. О том, как бескорыстно они согласились присматривать за несчастной, выжившей из ума, оставленной неблагодарными внуками старушкой. Знаю также, что уже решают, что будут делать с её домом после её смерти, и догадываюсь, куда они девают мои деньги. Губы невольно покривились в горькой улыбке. Увы, благородные деяния со стороны родственников зачастую приходится покупать.
У меня было ещё одно обязательство, которое мне, пожалуй, стоило выполнить. Вздохнув, я пошла вперёд, особо не глядя по сторонам и щурясь на излишне яркое закатное солнце.
