Люпин присоединяется к Гарри, Рону и Гермионе в поисках крестражей, сбегая от ответственности за неудачный брак и предстоящее рождение ребёнка. В отличие от остальных Гермиона не осуждает его, а пытается помочь не совершить ужасную ошибку. Среди опасности, тяжёлых испытаний и мрачного предчувствия войны зарождаются чувства. Смогут ли Гермиона и Ремус преодолеть свои страхи и не потерять эту крепкую связь друг с другом вопреки всему?
Ночь дана, чтоб думать и курить
и сквозь дым с тобою говорить.
Владимир Набоков
Грозные сумерки застилали полночный Лондон. Тьма кромешная — посмотри в окно и ничего не различишь. Ещё и фонари перебиты. Вроде бы хорошо — кое-какая маскировка, а с другой стороны — не видно ни одного прохожего. Среди них любой может оказаться Пожирателем. Не справишься даже с палочкой наготове.
Гермиона вглядывалась в темноту, позволяя мыслям хаотично клубиться в её голове. Слежка за домом её не сильно занимала, по крайней мере до сегодняшнего дня, пока об этом услужливо не напомнил их незваный гость. Ремус… Как же всё по-идиотски получилось!
Он заявился на порог совершенно неожиданно и здорово их перепугал: Гриммо, 12 теперь едва ли можно было назвать гостеприимным домом. После смерти Сириуса, а затем и Дамблдора Орден Феникса перенёс свой штаб в другое место и никто из них здесь больше не появлялся. Родовое гнездо Блэков встретило Гарри, Рона и Гермиону мрачной пустотой, прерываемой лишь ворчанием Кикимера, но с тех пор, как он ушёл, тишина становилась даже угнетающей. После нескольких недель здесь Гермиона всё ещё чувствовала себя некомфортно, всегда на страже. Но её палочка опустилась сама собой, когда в коридоре возникла высокая фигура бывшего преподавателя защиты от тёмных сил.
— Я не думал, что у вас тут так холодно, — поёжился он, укутываясь в свою заношенную мантию. — Вы не топите камин?
— Мы разводим его только к вечеру, чтобы не привлекать слишком много внимания, — сообщил Гарри.
— Правда? — Люпин усмехнулся. — Похоже, это не работает с теми двумя джентльменами около забора на другой стороне дороги: они с вашей двери глаз не сводят. Едва успел проскочить!
Словом, разговор не задался с самого начала. Если рассказ о новом положении дел в Министерстве и унизительных обвинениях в отношении маглорождённых ещё удалось проглотить с неприятным комом, то озвученное желание им помочь было встречено крайне неловко. Люпин говорил отрывчато и настойчиво, отчего Гермиона сразу заподозрила, что он что-то скрывает. Уговоры взять его четвёртым в их отважную миссии по поиску того, неизвестно чего, лишь укрепили её скепсис. Всё было не так просто. Люпин всегда стремился помочь Гарри. Истина в его словах о взрослом наставнике, безусловно, присутствовала. Но что-то не складывалось, что-то вызывало подозрение…
— А как же Тонкс?
— А что Тонкс?
Он ответил так жёстко, будто речь шла о совершенно посторонней женщине. Но глаза безошибочно его выдали: что-то между ними произошло. Что-то, о чём он совершенно не хотел говорить и предпочитал затаптывать тему инициативой.
Гермиона предприняла ещё одну попытку: тактично попыталась узнать, всё ли у них в порядке. И снова встретила тот же хладнокровный отпор. Впрочем, как только речь зашла о ребёнке, карточный домик показал все свои слабые стороны. Резкость, с которой Люпин говорил о положении своей жены, о мнимой безопасности, заставила Гермиону сжаться в комок. Это было совершенно на него непохоже. Он не мог, не мог так отзываться о собственном ещё не родившемся ребёнке! Ведь в нём всегда хватало тепла даже для чужих детей, не мог же он исчерпать его и не оставить ни капли для собственного?!
В отличие от Гермионы Гарри не стал блистать светским тактом. Он со свойственным ему максимализмом набросился на Люпина с обвинениями в безответственности и заявил, что его отец не одобрил бы этого позорного бегства. Конечно, во многом Гарри был прав, но гордая отповедь от семнадцатилетнего мальчишки — совсем не то, что нужно в такой момент. Нутром Гермиона чувствовала: всё гораздо сложнее. И эмоциональный взрыв Люпина наконец дал ей ответ.
— Ты не понимаешь!
Взлохмаченные ржаные волосы вперемешку с седыми отражали безумие и боль его восклицаний. Он правда не понимал. Никто из них троих, ни Гарри, ни Рон, ни Гермиона при всём своём экстремальном чувстве сопереживания, они не могли понять, почему Люпин сознательно отвергает свою семью — хрупкое счастье, доставшееся ему, по его собственным убеждениям, совершенно незаслуженно. Никому из них не суждено прочувствовать тяжёлый гнёт изгнанничества больного ликантропией. Статус оборотня, как невидимая бирка, прилепился к спине Люпина, и тот не может его сорвать, потому что, во-первых, не имеет права — лжи в этом нет, а во-вторых, одному ему не под силу побороть вековые предубеждения магического сообщества. Он — изгой. Прокажённый. На всю жизнь перепачканный этим клеймом.
Страхи Люпина обрушились на них потоком гневного откровения. В нём было столько ненависти, столько злости. Что самое ужасное — к себе самому! Подумать только, если ребёнок родится таким же… Однако Гарри был неумолим.
— Думаю, ты чувствуешь себя слегка сорвиголовой. Хочешь занять место Сириуса…
— Гарри, нет!
Между ними буквально летали молнии. Гермиона вскочила со стула, зная, каким неотступным был её друг, но ещё больше опасаясь за Люпина — человека, который выходил из себя лишь в порыве великого отчаяния. Сейчас наступил как раз такой момент.
