Рациональная часть её оправданий заключалась в потенциальной полезности Люпина. После падения Министерства и пыток членов Ордена у них в разы сокращались шансы действовать незаметно: на Гарри началась открытая охота. Проблема была в том, что никто из них троих, собираясь в это опасное путешествие, до конца не представлял всех предстоящих неудобств. Гарри и Рон — отважные мальчики, но им не хватало опыта, чтобы преодолеть глухую стену неизвестности и найти хотя бы одну зацепку. Они прожигали дни в этом доме: Гарри слонялся по этажам со снитчем в руках, Рон щёлкал делюминатором, а Гермиона вчитывалась в завещанные Дамблдором сказки. Им никто не мог помочь, подтолкнуть, дать совет в каком направлении двигаться. Появление же Люпина показалось ей хорошей возможностью что-то изменить. Может, он незамыленным взглядом обнаружит зашифрованную подсказку?
Однако, говоря начистоту, Гермиона понимала ещё одну существенную деталь: вскрывшиеся семейные неурядицы не вызвали у неё должного огорчения. Не то, чтобы ей никогда не нравилась Тонкс — она была по-своему очаровательна, но Люпин… Он ещё с третьего курса укоренился в её голове, как некий идеальный образ — несчастный благородный рыцарь, несправедливо заклеймённый и от того ещё более притягательный. Таким героям нужна особенная спутница, а лучше — совсем без неё. Тонкс в эти представления никак не вписывалась: угловатая, взбалмошная, она скорее была полной противоположностью тому, что Гермионе казалось уместным. Ей долго пришлось убеждать себя, что выбор Люпина — не её ума дело, а глупая почти детская ревность, как будто с любимой игрушкой обращаются не так, подтачивала её изнутри. И вот, вы поглядите, какая удача!
Она тут же грубо прервала ход собственных мыслей. Да как можно радоваться чьей-то ссоре?! К тому же в деле теперь замешан ребёнок, и если уж семья сформировалась, то преступно даже размышлять о…
— Можно мне войти?
Люпин стоял на входе в комнату, занеся неплотно сжатый кулак над стеной. Она так крепко задумалась, что не услышала стук в дверь.
— Конечно.
Бросив ещё один взгляд на тёмную улицу, Гермиона отошла от окна. Люпин нерешительно прошёл вглубь комнаты. Он осматривался по сторонам, изучал отклеивающиеся куски обоев и кое-как сохранившиеся символы Слизерина. Из полуразвалившегося комода торчали газетные вырезки и всякий хлам. Только столешница была в идеальном состоянии: флакончики, коробочки, всякие тюбики из косметички Гермионы выглядели совершенно инородно в атмосфере многолетнего запустения.
— Тут мило, — резюмировал Люпин и коротко улыбнулся. — Мальчики сказали, вы спите на диванах в гостиной.
— Да, — Гермиона смутилась. — Находиться вместе безопасней, да и в этом случае приходится топить только один камин.
Ей не хотелось признаваться в том, что в гостиную их свёл страх. Как будто Люпин, услышав это, останется разочарован и убедится в их ещё не прошедшей детскости.
— Что ж, резонно, — сказал он и осторожно присел на угол кровати. — И вместе не так страшно.
На это Гермиона не смогла сдержать улыбки. Неловкость была повержена. Сбросив гору с плеч, она тоже опустилась на кровать с другой стороны.
— Я хотел сказать тебе спасибо, — Люпин снова заговорил первым. — За то, что убедила остаться. И устроила перемирие. Нам нельзя ссориться — это верно. Будем грызться друг с другом — ничего не добьёмся. А впрочем, это я сплоховал: взвёлся как мальчишка. Просто идиот.
— Нет, у тебя была причина злиться, — отрицательно покачала головой Гермиона. — Гарри не должен был называть тебя…
— Трусом, — он легко произнёс то, что она не решилась озвучить, и опустил глаза. — Почему же, он прав. Я — трус. Всегда им был. А теперь особенно.
Пружины оглушительно скрипнули, когда Люпин поднялся на ноги и, выверяя шаг, направился к окну. Запустил руку в карман брюк, он выудил пачку сигарет. Гермиона, прежде не видевшая, как он курил, удивлённо вскинула брови. Люпин этого не заметил — он разглядывал темноту за окном и машинально потирал сигарету между большим и указательным пальцами. Такое обыденное движение в полумраке выглядело загадочным.
— И нет мне прощенья, — Люпин чиркнул зажигалкой перед своим лицом. Короткая вспышка пламени. Загоревшийся алым пятном табак, мгновенно погасший. Первая струйка дыма.
У него было очень интересное лицо: вытянутое, пропорциональное, нос великоват, зато правильной формы, тонкие губы, находящая одна на другую так, что составляют подобие сердца. Только глубокие шрамы заранее перечеркнули потенциальную смазливость. Если бы не они, Люпин ничуть не уступал бы Сириусу или Джеймсу Поттеру. Хотя и с ними он казался привлекательным. Замысловатое освещение причудливо раскидало тени на его лице: скрыло болезненную бледность кожи, посеребрило короткую щетину и всё же, избавило от морщин. С того ракурса, откуда смотрела Гермиона, Люпин выглядел юным, почти их ровесником. Разве что, усталый взгляд смазывал столь романтический портрет.
— Всё было не так с первого дня, — он нахмурился, быстро взглянул на сигарету, затем на Гермиону и несвоевременно уточнил, — ты не против?
