Да, она понимала, что сама сказала ему о разрыве, выстрелила на поражение, не оставила выбора, но он мог хотя бы извиниться перед ней и принять ее сторону после, и они бы вместе подумали над тем, что можно сделать дальше. Это была не просто ссора, а столкновение их интересов, — выяснение, кто кому уступит по итогу; и не то что бы Гермиона не смогла его уговорить быть снисходительнее к Малфою, женское обаяние и не такое могло совершить, но ей так надоело нянчиться со всеми вокруг.
Доказывать, объяснять, — она знала, что люди не любят, когда им указывают на их ошибки, что и мешало ей раньше завести друзей, пока ее не спасли Гарри и Рон от тролля. Но она сама поняла это лишь со временем, после войны и лечения: что не нужно ее мнение на самом-то деле никому, а все ее факты не лучшее из вещей, что можно применить на практике для сближения с людьми.
Они все, каждый из них — взрослые люди, пережившие войну, тяготы и смерть, так зачем усугублять отношения между собой, делая их повальными. Гермиона подождет, пока он остынет.
Но Тео был гордым, потому их холодная война продолжалась. Она знала, что они обидели друг друга, но сделать первый шаг навстречу примирению всегда было очень трудно. И она боялась, что стоит ей открыть рот, как оскорбления темной нефтью польются из ее рта, как из пробитого танкера в океане, и сделает она только хуже своими колкостями, потому что обида пружинкой гудела в груди.
Нужно было переждать.
Она пообещала себе, что поговорит с ним, спустя неделю, как только немного успокоятся и вдохнут поглубже — и она, и он. Потому что сейчас при виде него начинались гипервентиляция и острые слова лезли на язык.
Она скучала по нему. Ей ужасно хотелось с ним поговорить, объяснить свою точку зрения, дать понять, что ее помощь не вызовет никаких проблем, тем более, что Малфой вообще с ней особо не разговаривал после их последнего странного разговора у дома Андромеды. За исключением тех быстрых диалогов, где Гермиона спрашивала о состоянии Нарциссы и ходе лечения.
Малфой сам находил ее, кратко описывал, что с ней происходит, какие у нее ощущения от происходящего, и исчезал блуждающей тенью по коридорам. Но Гермиона чувствовала, как он иногда замирает после рассказа о состоянии матери, серым острием льда утыкаясь в ее лицо. Он всегда дышал тяжело и быстро, ноздри раздувались и на лбу вилась линия надутой вены, будто ему больно и ужасно противно находиться рядом с ней.
Будто они снова на шестом курсе: она — грязнокровка, он — слизеринский принц. И это возвращение к истокам, что с Тео, что с Малфоем, вызывал у Гермионы нервный смех.
Может, Мерлин-Годрик-Салазар, да плевать кто, решили над ней поиздеваться: дали кусочек голодающему, а затем отняли и поставили на видное место, но без возможности достать его. Потому что она дико скучала. Даже по редким улыбкам Малфоя или презрительно-ехидному рту, — к хорошему быстро привыкаешь…
Поэтому Гермиона старалась на него не смотреть вовсе, чтобы не было так больно от собственных несбыточных надежд, да и потому что вся ее голова была забита по большей части Теодором Ноттом, и Гермиона покидала его, бледного, стоящего в коридоре, коротко прощаясь и не видя искривленных горечью губ и глаз, пропитанных усталостью и болью.
Она смотрела на Тео в библиотеке, подглядывала за ним украдкой на занятиях, наблюдала, как он ест в Большом зале — Хоупи так и продолжила для нее готовить, — как он общался со своими сокурсниками в коридоре, а потом проходил мимо нее, даже не задевая плечами.
Она была согласна — не совсем, но потерпела бы — даже на то, чтобы он называл ее грязнокровкой и ругался матом, лишь бы посмотрел, обратил внимание, издал хотя бы жалкий звук в ее сторону, да хоть злостный рык, но нет.
Будто ее нет.
Их нет и не было.
Он покидал ее, даже стоя в паре метров от нее в ожидании начала занятий, а Гермиона чувствовала, как сжимается горло в тисках от сухости и обиды.
Он уходил и не оглядывался, оставляя ее лишь вдыхать аромат сигарет и его сладкого конфетного одеколона, который, как она потом узнала из посещений его комнаты, назывался Montale.
Гарри очень удивился их раздору, а когда узнал, что Гермиона помогает Нарциссе, а Тео — против, вообще хотел сам поговорить с ним и вразумить, но Грейнджер его сдержала, — все же Поттер был обязан леди Малфой жизнью.
Но это было общее дело с Тео.
Их дело.
Они сами справятся.
На самом деле на них пялился весь Хогвартс, особенно злорадствовали слизеринцы и одинокие девушки, и от того было еще хуже, будто напоминая Гермионе об их ссоре постоянно. К ней даже изъявила желание подойти Панси Паркинсон и уточнить, что за кошка между ними пробежала, потому что младшие курсы ей, как старосте факультета, постоянно жаловались на то, что Нотт на них рычит.
— Усмири этого негодника, Грейнджер. Мои полномочия на этом окончены, — и ушла, виляя аппетитными бедрами, и уже улыбалась какому-то семикурснику, оставив Гермиону наедине с миллионом вопросов относительно поведения Тео, да и ее поведения тоже.
