В этом году именно факультет львов был особенно многочисленным — все будто с ума сошли, пытаясь быть похожими на доблестного Гарри Поттера. И Гермиона не смеялась над Гарри только потому, что ее так же обожали и записали в ряды божеств. Сотня газетных статей о ней, где восхвалялся непревзойденный ум, красота и храбрость. И вот результат: почти двадцать юных голов смотрят на нее горящими глазами.
Что было удивительно — на втором месте по численности учеников оказался Слизерин, что стало историческим событием, потому что в этом году факультет принял не только чистокровных отпрысков, но и дюжину полукровок, а также двоих маглорожденных. Теодор Нотт был настоящим светочем надежды змеиного факультета, доказывая всем, что ошибки отца в молодости не стоит проецировать на сына, и что самый обычный ужик может превратиться в кобру, а при желании — в химеру. Даже Малфой вел себя достойно и ни разу не рыкнул на малышей. На самом деле, он вообще ни на кого не рычал, был абсолютно спокойным, будто под антидепрессантами, вежливо здоровался с учителями, иногда криво улыбался, но в целом держал себя достойно, и Гермиона решила немного понаблюдать за ним. Вполне возможно, что он страдает от посттравматического синдрома, ведь видеть столько мерзости и крови в собственном доме, знать, что твою маму могут убить за одну твою ошибку, каждый день соседствовать с Темным Лордом, исполнять его приказы — чего стоит одно только задание «Убить Дамблдора» — и при этом остаться в трезвом рассудке вряд ли получилось бы у взрослого человека, не то что у подростка.
Она сама ходила к психологу — магловскому, как она думала сначала, — вместе с Гарри. У них были как парные сеансы, так и индивидуальные, они не говорили врачу ничего лишнего. Но спустя пять минут приема психолог сорвал с них маски, признаваясь, что является сквибом и знает, кто они.
Работать с этим стало легче, потому что мистер Грин понимал, о чем они говорят, но подходил к разбору проблем именно с магловской точки зрения обычного врача. Это помогало. Гарри лечил свой синдром спасателя, понимая, что всех он просто не смог бы спасти, прорабатывал детские травмы из-за нелюбви родственников и воспитания без родителей, долгих лет унижений, недоедания и чувства одиночества, и просто рассказывал про свою жизнь, впервые выговариваясь. Грейнджер плакала, когда слушала исповедь Гарри, — на секунду она возненавидела покойного Дамблдора за то, что он оставил малютку-Гарри с этими животными, и ей было так стыдно, что она не знала и малой доли из его жизни вне стен Хогвартса, ведь ее всегда заботили лишь оценки и знания. Вот только оценки не обнимут тебя в трудную минуту, а знания не заменят живое общение. Они стали намного ближе в палатке, а после превратились в брата и сестру, поскольку ни у кого из них не осталось семьи — они стали друг для друга семьей.
Гермиона же боролась с синдромом отличницы, старалась начать спать и не видеть во сне мерзкую улыбку Беллатрисы и не слышать сладкий шепот Тома Реддла из крестража. Она не говорила об этом даже Гарри, ей было стыдно, поэтому они разбирали это на одиночных встречах с врачом. Поначалу она не могла вымолвить ни слова: стыд, такой стыд. Было очень стыдно за то, что чуть не поддалась, стыдно за свои сны, где Воланде-Морт, превращаясь в другого человека, ласкал ее тело и говорил, какая она прекрасная, и что ему плевать на ее кровь, что он ее любит, и если она присоединится к Темному Лорду, он будет просить, чтобы ее пощадили. Однажды она почти сорвалась — ее остановил лишь страх, что Поттер может с собой что-то сделать, если останется один.
Реддл много ночей подряд шептал ей то, что она хотела услышать больше всего на свете. Иногда он превращался в ее родителей, обещая, что вернет им память, иногда в Лаванду, которая признавала, что всегда завидовала Гермионе и хотела с ней дружить, и озвучивал еще много-много-много потаенных желаний, что скрывались глубоко внутри.
Они все страдали на этой войне. Кто-то больше, кто-то меньше. Абсолютно чистым не вышел никто. И ей так хотелось узнать, почему же Теодор не намекнул, что он в Ордене, почему Забини молчал, почему Панси плевалась ядом, но упорно отводила взгляд. Гермиона бы помогла — не важно как и чем, но помогла бы, а теперь на языке теплится простое «спасибо», но она никак не может подойти и сказать это.
Ей стыдно. Стыдно за то, что не верила в них. Да она даже Нотту не верила, когда тот ее вытащил с того света, а больших доказательств нельзя привести. Смущенная, она кинула взгляд в сторону слизеринского стола.
Гермиона краем глаза заметила, как с кривой улыбкой возвышается Нотт над первокурсниками, и как те благоговейно смотрят на него, и, не выдержав, тихо рассмеялась, прикрывая ладошкой рот; вот только он все равно услышал и подмигнул ей, резко взмахивая полами мантии и заставляя юных утят следовать за ним, как за мамой-уткой.
Она двинулась следом, и они уже вдвоем около кабинета зельеварения уверяли мелких, что профессор Слизнорт добрейшей души человек, и бояться его не стоит.
