Темно-зеленые глаза следят за ней и Поттером, не отвлекаясь, и Гермионе кажется, что она видит в них искринку смеха, но резко проводит потными ладонями по лицу, размазывая слезы, и эффект момента пропадает.
— Гарри, профессор Снейп ждет тебя за дверью, и твоя мать тоже, Уизли. И забери всех репортеров с собой.
— Снейп? Он жив?
Гермиона сама морщится от своего же крика, но Нотт даже не вздрогнул — стоит все так же, как оловянный солдатик, будто не дышит даже. Будто не живой.
— Мы придем вечером.
Гарри на прощание еще раз ее обнимает, а Рон неловко машет рукой, оставляя их наедине.
Блять.
Блять…
— Вижу, у тебя много вопросов, могу ответить на все по порядку. Уверен, уже припрятала в кармане пять футов пергамента со всеми претензиями.
Он улыбается. Улыбается ей. И это странно, потому что все шесть лет, что они друг друга знают, он улыбался только тогда, когда она от ярости поджимала губы, слушая его с Малфоем оскорбления или приказной тон, а после не-плакала в туалете, потому что Нотт не достоин ее слез. Слизеринец улыбался гриффиндорцам, когда сочился ядом, как гадюка; улыбался девушкам, с которыми потом спал; улыбался учителям и своим соседям по дому; улыбался, когда летал на метле, но никогда — ей.
— Ну же, — садится на стул, на котором сидел Гарри, — я весь внимание, маленькая Грейнджер.
— Раньше ты называл меня маленькой грязнокровкой, — шипит в ответ и откидывается на спинку кровати, скрестив руки на груди.
— О, тебя продолжить так называть? Не знал, что героиня войны — мазохистка.
Тео снова улыбается, как ангел — какая же красивая улыбка у такого противного человека. Гермиона морщится и отводит взгляд в окно. Солнце светит прямо ей в глаз, будто не позволяя смотреть куда-либо, кроме Нотта.
— Как ты там оказался? Я уверена, что тебя не было в начале битвы.
Теодор откидывается на стул и кладет ногу на ногу, опираясь локтями на коленку. Узкие джинсы и черная футболка сидят на нем идеально, мышцы на руках лениво перекатываются под кожей, и Гермиона завороженно смотрит на его белое предплечье без-темной-метки. Наклоняет голову набок, и темные кудри с шоколадным отливом закрывают обзор на один глаз. У него появились шрамы. Он со смешком вздыхает, поправляя непослушную, как у Гарри, шевелюру, и внимательно смотрит на ее белую ночнушку.
— Я решал вопросы.
— Это не ответ, Нотт.
— Ты задаешь неправильные вопросы, маленькая Грейнджер, ведь главное не как, а когда. Опоздай я хотя бы на пару секунд — мы бы сейчас не вели такую приятную светскую беседу, — снова смешок, натянутый, как нервы Гермионы. — Я жду благодарности.
У Гермионы и так мозги кипят от последних новостей, и она понимает, что не готова к этому разговору. И вряд ли когда-то будет.
— Благодарности? Не понимаю о чем ты, Нотт, — и яд почти капает с губ, отзеркаливая его улыбку, — сама пугается своих же желчных слов.
Она устало смотрит на него, понимая, как сильно он изменился, как сильно изменилась она. Перед ней уже не мальчишка, что дразнил ее за гнездо на голове и грязную кровь; перед ней молодой мужчина, который спас ей жизнь. А она уже не маленькая грязнокровная заучка — она та, кто разгадал загадки самого страшного волшебника столетия; та, что помогла уничтожить его. Все будто с ног на голову переворачивается, и ей это не нравится.
— Прости, что? — он смеется, громко и будто по-настоящему веселится. — Ты, по ходу, не поняла, что имеет под собой долг жизни, а ведь самая умная волшебница поколения, — качает головой в притворном удивлении и тихо цокает языком, — видимо, ошиблись, господа.
У Гермионы замирает сердце, а кровь будто превратилась в лед. Это плохо. Очень, блять, плохо.
— Меня спасли колдомедики, — неуверенно, тихо.
— Да что ты? Может тебе показать? — он протягивает ей свою палочку, будто издеваясь. — Давай же, посмотри. Ну же!
Он дает ей свою палочку. Грязнокровке, которую ненавидит, над которой не смеялся разве что по праздникам. Просто кладет в руку и подмигивает.
И Гермиона дрожащей ладонью берет в руки чужую силу. Она тяжелее ее собственной палочки, длиннее и толще, древко будто изгибается, словно нетронутая ветвь. Грейнджер чувствует приятную тяжесть в руке, палочка слушается, что очень непривычно после непослушного жезла уже покойной Лестрейндж.
— Легилименс.
Гермиона видит себя. Она худая и бледная, как призрак, в разорванной одежде и торчащим из груди штырем. Рядом тело уже мертвой Пожирательницы с отсеченной головой, и Гермионе от этого хочется выблевать все свои внутренности. Вокруг кровь: ее, текущая из пробитого легкого, и Беллатрисы из обрубка на шее. И кровь ничем не отличается: что ее — грязнокровки, что другой — аристократки, — такая же красная и горячая. Ей хочется сказать спасибо Нотту, что он не показал ее смерть. Она бы не выдержала.
