Curiositas. Любопытство полностью

Имя – внешний признак. Даже если мы сами себе его выбрали, «я», заявленное именем, – это наша наружность, мы «надеваем» его, чтобы другим было удобнее. Хотя порой в именах скрыта личностная сущность. «Был кесарь я, теперь – Юстиниан», – объявляет император, упорядочивший римскую систему права в шестом веке: в дантовском Раю он предлагает слушающему его поэту экскурс в римскую историю. Позднее, в другой сцене, во время пребывания в небе Солнца, францисканец Бонавентура восхваляет основателя доминиканского ордена и отмечает, что имя Доминик (то есть «принадлежащий Богу») было дано ему родителями, когда им «мысль сошла его наречь / Тому подвластным, чьим он был всецело». Имена же родителей Доминика, Феличе («Счастливый») и Джованна (в трактовке святого Иеронима – «Милость Божия») Бонавентура рассматривает сообразно тезису, прозвучавшему в «Кратиле»:

Впрочем, вопрос «что есть я?» не сводится только к имени, и вовсе не через открытие своего имени Данте получает ответ по завершении странствия. Проблема конечного представления об индивидуальности заслуживает более глубокого рассмотрения.

Ровно на середине «Божественной комедии», в тридцатой песни «Чистилища», когда колесница, которую тянет Грифон, появляется в райском саду, происходят сразу три существенно важных события: исчезает Вергилий, появляется Беатриче, а Данте первый и единственный раз в поэме назван по имени. Между исчезновением поэта-проводника и суровой отповедью, которую уготовит ему Беатриче, Данте «при имени своем, / Здесь поневоле вписанном в страницы», оглядывается. Беатриче велит ему обратить к ней взор:

В отличие от Нарцисса, любовавшегося своим отражением, Данте, едва заглянув в воды Леты, не может вынести собственного вида и обескураженно отводит взгляд.

Спустившись в глубины Ада и поднявшись по уступам Чистилища, Данте смог лицезреть себя – но не в звучании своего имени, а в отражении облика. До сих пор, следуя за Вергилием, поэт лишь наблюдал чужие проступки, которые иногда признавал за собой; теперь, впервые, он понимает, что у него на глазах происходит драматическое явление, в котором ему отведена также главная роль. Данте осознает, что должен оплакивать не происходящее вокруг него, а собственное сокровенное существо, не исчезновение дорогого ему Вергилия, не любовь благословенной Беатриче, а свои грехи: увидев наконец себя нынешнего, он может раскаяться в том, каким был прежде. После этого, испив из Леты, он обо всем забывает. В Раю нет памяти о грехе.

Вопрос «что есть я?» не находит полного ответа в имени, как и содержание поэмы не передано сполна в ее названии. Малодушный солдат Пароль в пьесе «Все хорошо, что хорошо кончается» (All’s Well That Ends Well) носит «говорящее» имя, указывающее на то, что слова ему служат для лжи и хвастовства (зрители во времена Шекспира, худо-бедно владея французским языком, несомненно, воспринимали это как неслучайный каламбур[233]). Два дворянина подслушивают Пароля, когда тот разговаривает с самим собой, размышляя, как ему избежать унижения, и впервые в пьесе все, что он говорит о себе, – правда. «Как это он может – знать, каков он есть, и оставаться таким, каков он есть?» – восклицает один из дворян, изумленный тем, что этот глупец способен на здравое рассуждение. А тот действительно рассуждает: Шекспир стремится разглядеть под созданной им маской, что делает Пароля «таким, каков он есть». И вскоре этот опозоренный персонаж выходит из роли miles gloriosus[234] и окончательно становится собой: «Так, не капитан я. / Но буду есть, пить, спать я так же сладко, / Как капитан! Я буду просто – жить / Тем, что я есть!»[235] «Что я есть»: посетившее Пароля внезапное откровение передает скрытый смысл избитого «гамлетовского вопроса» и невольно перекликается с исполненным величия ответом Всевышнего Моисею: «Я есмь Сущий» (Исх 3, 14).