Curiositas. Любопытство полностью

Отчасти мы есть то, что считаем в себе утраченным. «Узреть хочу свое лицо / до сотворения мира», – говорит женщина в одном из стихотворений Йейтса. Порой наше «я» подобно этому лицу, тенью всплывающему в памяти, полузабытому или забытому вовсе, словно на ранней стадии болезни Альцгеймера, когда мы начинаем терять уверенность в том, что мы – это мы, кем бы мы ни были. Аристофан в диалоге Платона «Пир» рассуждает о том, что люди изначально были трех полов: мужчины произошли от солнца, женщины – от земли, а гермафродиты – от луны, совмещающей оба начала. Обладая наибольшей силой, гермафродиты (как и строители Вавилонской башни) из гордыни вознамерились взобраться в небесные выси и поразить богов. Решив им помешать, Зевс разделил каждого пополам – так, чтобы мужская половина стремилась воссоединиться с женской, а женская – с мужской. В результате возникли три вида пар: мужчина-солнце, желавший быть с мужчиной-солнцем, женщина-земля, стремившаяся к женщине-земле, и потомки луны, гермафродиты, отныне разделенные надвое и ставшие гетеросексуальными созданиями, которые ищут свои утраченные половины. «Итак, каждый из нас – половинка человека, рассеченного на две камбалоподобные части, – заключает Аристофан, – и поэтому каждый ищет всегда соответствующую ему половину». Для платоновского Аристофана любовь есть импульс, порожденный «жаждой целостности», желанием узнать, кто мы есть, воссоздав себя прежних[236].

Первые ростки нашего «я» проявляются рано. Жак Лакан описывает так называемую «стадию зеркала», характерную для ребенка в возрасте от шести месяцев до полутора лет, когда он, еще не умея говорить и контролировать свою двигательную активность, знакомится с собственным отражением. И встречает его с ликованием, ведь перед ним – функциональное единство, которого сам он пока еще не достиг. Ребенок отождествляет себя с тем существом, которым он должен стать, но в то же время образ этот иллюзорен, ведь отражение – это не он сам. Ребенок осмысливает, кто перед ним, узнавая и в то же время не узнавая себя, через физическое восприятие «я», но также и через воображение. В зеркале, как и в воображении, возникает персонаж, заимствовавший наше первое лицо единственного числа. Именно этот парадокс интуитивно увидел Рембо, написавший: «Ибо Я – это другой» («Car Je est un autre»). Алонсо Кихано – старый немощный дворянин, любитель рыцарских романов и одновременно рыцарь без страха и упрека по имени Дон Кихот; в конце книги, позволив убедить себя, что его литературное воплощение – плод больного воображения, он умирает. В этом смысле все мы Doppelgängers[237]: если, встретив двойника, мы невольно отшатываемся, значит, дело к финалу[238].

Чтобы полностью осознать, кто мы есть, во всех проявлениях, не исключая так называемое подсознание (которое Карл Густав Юнг определял как «реальность in potentia»), мы всю жизнь задаемся вопросами и ищем ключи. Бессознательное, по словам Юнга, дает нам эти ключи «в форме образов, почерпнутых из минувшего, или в форме предсказаний, заглядывающих в будущее», то есть в сновидениях, которые всегда, во всех культурах воспринимались как антиципации. Образы бессознательного, становясь осознанными, раскрывают нечто новое в нас самих и обогащают наше самоощущение, подобно прочитанным страницам книги. В III веке Аврелий Августин сравнил этот процесс с чтением псалма. «Я собираюсь пропеть знакомую песню, – пишет он в «Исповеди», – пока я не начал, ожидание мое устремлено на нее в целом; когда я начну, то, по мере того как это ожидание обрывается и уходит в прошлое, туда устремляется и память моя. Сила, вложенная в мое действие, рассеяна между памятью о том, что я сказал, и ожиданием того, что я скажу. Внимание же мое сосредоточено на настоящем, через которое переправляется будущее, чтобы стать прошлым. Чем дальше и дальше движется действие, тем короче становится ожидание и длительнее воспоминание, пока наконец ожидание не исчезнет вовсе: действие закончено; оно теперь все в памяти». Впрочем, в отличие от псалма, подсознание неисчерпаемо. Этот поиск, длящийся всю жизнь, воплощение интуитивных догадок и открытий, связанных с нашей собственной персоной, Юнг называет «индивидуацией»[239].