Curiositas. Любопытство полностью

Вот как в точности вспоминал об этой поездке преподобный Дакворт: «В том знаменитом путешествии в Годстоу во время летних каникул, когда нашими пассажирками стали три мисс Лидделл, я сидел на веслах, а он – на носу, и вся история для Алисы Лидделл, которая была на нашей шлюпке „рулевым“, сочинялась и рассказывалась буквально через мое плечо. Помню, я обернулся и спросил: „Доджсон, это что, экспромт?“ И он ответил: „Да, я сочиняю на ходу“». В придумывание приключений Алисы «на ходу» верится с трудом. Яма, в которую она проваливается, странное место, встречи и открытия, силлогизмы, каламбуры и остроумные шутки в их гротескном и таком стройном виде – придумать все это мгновенно, пока идет рассказ, кажется почти невозможным. Осип Мандельштам, рассуждая о композиции «Божественной комедии» Данте, пишет, что наивно со стороны читателя полагать, будто текст, который они видят перед глазами, оформился по мановению руки поэта, минуя вечную волокиту с черновиками и вариантами. Литература не рождается из сиюминутного озарения, – говорит Мандельштам, – это кропотливый процесс проб и ошибок, в котором помогают опыт и мастерство[243]. Но с «Алисой», насколько мы знаем, все было иначе: похоже, случилось невозможное. Несомненно, многие шутки и каламбуры, которыми обильно «приправлена» эта история, Кэрролл придумал раньше и держал в уме: он любил головоломки и шарады и немало времени проводил, составляя их ради интереса или чтобы развлечь своих юных друзей. Но одной россыпью словесных трюков не объяснить выверенную логику и забавные типажи, правящие безупречно закрученным сюжетом.

Через шесть лет за «Приключениями Алисы в Стране чудес» последовала «Алиса в Зазеркалье»: эта история действительно потребовала кропотливой работы за письменным столом, однако зеркальная шахматная партия во второй книге выстроена не лучше безумной карточной игры в первой, а чарующий абсурд обеих историй явно берет начало в той родившейся «экспромтом» фантазии, рассказанной в полуденный час. Говорят, что мистикам все диктуется свыше, и история литературы может похвастаться некоторыми широко известными примерами подобных произведений in toto (два из них – «Гимн творению» Кэдмона[244] и «Кубла-хан» Кольриджа), однако нам практически неизвестны беспристрастные свидетели таких поэтических чудес. Но в случае с «Алисой в Стране чудес» свидетельство преподобного Дакворта кажется убедительным.

Впрочем, совершенно необъяснимых чудес не бывает. Сказка Кэрролла уходит корнями в глубины «психе» куда глубже, чем мы думаем, считая ее «детской». «Алису в Стране чудес» нельзя читать так же, как любую другую книгу для детей: в ее топографии отчетливо прочитываются другие общеизвестные мифические края – например, Утопия или Аркадия. В «Божественной комедии» Мательда – дух, охраняющий вершину горы Чистилища, – рассказывает Данте, что воспетый поэтами золотой век есть не что иное, как далекие воспоминания о потерянном рае, утраченном состоянии совершенного счастья; быть может, в этом случае Страна чудес – неосознанное воспоминание о явлении совершенного разума, которое сквозь призму общественных и культурных условностей кажется нам абсолютным умопомрачением[245]. Неважно, назовем ли мы это архетипом, но Страна чудес в том или ином виде как будто существовала всегда: спуск вслед за Алисой в кроличью нору или путешествие по лабиринтообразным владениям Червонной Королевы никому не кажется в новинку. Только сестры Лидделл и преподобный Дакворт вправе утверждать, что наблюдали процесс сотворения этого мира, но и они должны были испытать смутное чувство déjà vu: с того дня Страна чудес пополнила пространство воображаемого, подобно земному раю, о существовании которого мы знаем, хотя наша нога ни разу там не ступала. Страна чудес на карте не обозначена («настоящие места никогда не отмечаются на картах», как сказал Мелвилл об еще одном архетипическом пространстве[246]), но ее ландшафт периодически возникает в наших грезах.

Ведь, разумеется, Страна чудес – это наш мир или, вернее, сцена, на которой у нас на глазах разыгрываются явления этого мира – но не на символическом языке подсознания (вопреки теории Фрейда) и не как аллегория анимы (в трактовке Юнга) или христианская притча (при всей красноречивости имен собственных, сопровождающих рассказчика – от Фолли Бридж, то есть «моста Глупости», до Годстоу, «Божественного места»); это и не антиутопия в духе Оруэлла или Хаксли (вопреки утверждениям некоторых критиков). Страна чудес – это просто место, где мы ежедневно оказываемся и которое может показаться безумным; это место, где всего понемногу: райского, адского и очистительного, и где нам надлежит блуждать, как мы блуждаем по жизни, следуя указаниям Червонного Короля: «Начни с начала, – говорит он Белому Кролику, – и продолжай, пока не дойдешь до конца. Как дойдешь – кончай!»[247]