В один понедельник многие кафе и магазины не открылись в знак протеста против чего-то, чего я уже и не вспомню. Ко всем по списку пришла санинспекция и все, на что раньше закрывала глаза, поставила на вид. Все пошумели, собрали штрафы через фейсбук и к выходным открылись. А у нас на бульваре цветочный магазин закрылся – и с концами. «Не соответствует санитарным нормам». Из-за того ли тоже или просто совпало? Никак не узнаешь, фейсбука-то у них нет. Просто торговали рассадой, грунтом, цветами в горшках и слишком поверили интернету. «Американцы заплатят всем уволенным». Каждые выходные вокруг бульвара шумно ходят колонны протестующих – маленькие, чисто из местных.
Ноябрьское утро. Полуосыпавшиеся деревья стоят, укутанные туманом, как ваза сухих цветов за кипящим чайником. Мои одноклассники на разных окраинах города встали в семь часов или раньше, чтобы с соседями промаршировать по своим пустым дворами. В диком лесочке за частным сектором одна такая демонстрация тайно заложила мемориал погибшему от рук неизвестных директору сетевого магазина косметики. Деревяшка, по которой кто-то любовно выжег портрет покойного армейских времен, установлена посреди языческого алтаря из гладких камней, сухих трав и только что не декоративных мхов.
В метро всегда были потемки из-за слишком тусклых ламп, от сдавленного воздуха всегда в холодное время года немного как бы знобило. А тут на станции «Площадь Победы» лампы почему-то светят уже ярко, как будто город наконец решил жить всерьез, ничего никуда не экономя.
В декабре кто-то стал клеить на нижней площадке подъезда «Честные новости». Думаю, это жильцы с пятого этажа: они одни на весь подъезд вывесили флаг, когда это еще было законно, – во внутреннем дворе, не на улицу, с которой и увидеть могут. «Честные новости» – это распечатки хамски пересказанных новостей из интернета. Что-то вроде школьной стенгазеты, если бы все статьи про классную красавицу писал влюбленный в нее троечник. В пару дней обклеили всю доску объявлений. Раньше было что-то про коронавирус, что на площадке нельзя ставить коляски с велосипедами и что разыскивается кошка. Сейчас осталась только кошка. Велосипеды и коляски, впрочем, тоже стоят, где стояли. За две недели до Нового года появилась картинка «погони», только на коне там сидел Дед Мороз с большой сосулькой. Новости периодически срывают люди из ЖЭСа, но без энтузиазма – агитатор разошелся и обклеил уже все стены до последнего этажа. Он оставил на входе даже отдельный лист-отповедь: «Неуважаемые! Все не сорвете!», – что-то в таком духе. Я срываю с большим энтузиазмом, но ленюсь подниматься выше своего этажа. У меня плохое зрение, и только сорванную листовку я могу прочитать дальше заголовков. Неизвестного революционера это заставляет клеить свои объявления так высоко под потолком, где не видно уже и заголовков. В какой-то момент он перестает обновлять новости, и у нас в подъезде навсегда устанавливается середина января 2021-го.
К зиме я перестал натыкаться по выходным на колонны. Возможно, они все переместились на утренние часы, а может, людям в минусовую температуру меньше нравится бороться за свой голос, чем в идеальные августовские +25.
Новостей про революцию уже почти совсем нет. Есть такая: попавшие под следствие девушки жалуются в письмах на волю, что все их сокамерницы отказываются выходить на прогулку и два месяца подряд сидят взаперти, всем довольные. Я представляю, какой написал бы заголовок: «Нагулялись».
Это уже конец революции? У меня кончились воспоминания. Есть только еще пару кадров из 2021-го.
Я выхожу в теплый февральский день прогуляться в парк. В подъезде кто-то ищет очередную кошку. Кошка некрасивая, скуластая, с залысинами над ленивыми глазами. При мысли, что настолько неказистый зверь кому-то, однако же, дорог, что кто-то от его пропажи грустит и проливает слезы, сердце непроизвольно сжимается от тоски.
Дети катаются с горки. Один свалился со своего надутого резинового кольца и головой вперед медленно доезжает последние метры пути на чистой инерции возбуждения. Он надувает щеки, как рыба, и не помогает себе руками или ногами – того медленного хода, что есть, ему достаточно. Утки, толкаясь и скользя пузом по округлым льдинам, мечутся за батоном. В мерцающей воде у крутого берега дрожит блинчик отражения намерзшей на ветке льдины. Ветка чуть покачивается на ветру, и льдинка, и ее отражение то приближаются, то отдаляются, будто два нерешительных влюбленных, сомневающихся, поцеловаться или нет. На снежной подушке скамьи выдавлено пальцем «жыве», а кто жыве – уже непонятно.
