В пустой беседке, где летом работает ресторанчик с шашлыками и пивом, черные диваны тоже запорошило снегом. Я расчищаю себе место и сажусь отдохнуть. Здесь хорошо сидеть вдвоем, но я один, и мой взгляд скользит по маленьким подаркам этого дня, не задерживаясь. Я бы мог познакомиться с милой девушкой просто на том основании, что нам нравится флаг одного цвета, или читать книги, или обсуждать ролики, где кто-то хлопает милицейскую машину ладонью («бывай, шеф»), и тогда я отвлекся бы от своего одиночества и смог бы сполна насладиться тем, что вижу. Мне становится холодно прежде, чем я успеваю додумать мысль до конца.
Я возвращаюсь домой через огороженный чугунными цепями сад с часовенкой. Над могилами героев Первой мировой искрится снег. Разбудить бы их сейчас и рассказать, что к чему. «Нет, ребята, ту войну мы больше не называем Второй Отечественной. Мы, если честно, вообще никак ее не называем». Сколько из них не станет меня слушать, а сразу направится в пивную? Сто лет прошло, а пивные все те же – еще сто лет пройдет, и они так же не изменятся. «Где вы были в 2020-м?» Ну, где-то были. Кто где. А что в итоге? Все та же Белоруссия, где полегли сто лет назад вот эти ребята. Девушки душатся перед свиданием не в «Крафте», а в «Золотом яблоке». Мужчины все так же умничают в интернете. Где-то в Житковичах живет 120-килограммовый школьник-чирлидер и в ус не дует.
В последние дни февраля тепло, как весной. На балконе растаял снег, и я вижу на щербатом бетоне ногти, которые состриг еще летом».
II.
Волгушев ехал в поезде и читал только вышедший свой последний текст для Vot.by: воспоминания о революции 2020-го в сборном материале, где кроме него было еще шесть человек. Он здорово удивился, когда редакторша его вообще попросила написать; еще сильнее удивился, когда никак не отреагировала на текст, который он прислал уже на следующий день; а теперь непроизвольно поднимал брови, читая все те места, про которые был уверен, что уж это точно удалят.
Немного стыдно было себе в этом признаваться, но, конечно, пока писал, его подзадоривала мысль устроить хоть маленький, но скандал, хлопнуть дверью, хоть кого-нибудь да задеть. Но никакого скандала не случилось: как и всегда, текст только пробежала глазами редакторша, бездумно вычитала корректорша, и тот отправился в материал, где его, можно быть уверенным, также не понимая, что читают, проглядят читатели.
Выехали по жаре, где-то под Смоленском небо затянуло тучами, а мимо синих стекляшек Москва-Сити поезд тащился уже под моросящим холодным дождем. Московское лето начиналось неотличимо от обычного минского. Волгушев, не проспавший за ночь ни минуты, вареный, кое-как купил тут же на вокзале новую сим-карту, сел в метро и минут 40 ехал до новенькой конечной. Последние станции поезд шел уже на поверхности. Мелькали леса, поля, автомобильные развязки, а станции были похожи на футуристичные деревенские полустанки. Из метро он вышел на большую парковку, за которой еще сохранялось пару улиц уютных частных домов с заборами, лужайками и уже вытащенными в предчувствии выходных мангалами для шашлыков. И только за этими домами виднелись многоэтажки, в одной из которых жил Лев Антоныч.
– Так вот ты какое, Небогатово, – пробормотал Волгушев, ежась от холода.
Хозяева были дома. И Лев Антоныч, и его жена, и мальчик лет пяти по очереди обняли Волгушева в дверях, после чего он умылся и попросил показать ему его койку.
– Ты только из вазы воду не пей. Это для цветов, – предупредила Плавина.
– Я вижу, моя репутация меня опережает, – ответил Волгушев и завалился спать до вечера.
Уже в сумерках он молча собрался было сходить в ближайший магазин за едой, но в коридоре был остановлен и наконец проведен на кухню, где его все еще ждал завтрак. Волгушев съел и десертную овсянку на йогурте, и что осталось от обеда, и тут же, не вставая, не отказался вместе со всеми и поужинать. Хозяева смотрели на это с любопытством и не приставали с расспросами. Наконец он наелся и, посмотрев на уминавшего сладкое Льва Антоныча, сказал:
– Разбудите меня через 200 лет и спросите, что происходит в России, я отвечу: купили варенье во «Вкусвилле» и пьют с этим вареньем чай.
– Хочешь, и тебе в тарелочку положу?
– Я, Лев Антоныч, лопну сейчас.
Жена Льва Антоныча спросила, как Волгушев доехал, все ли прошло гладко. Это была небольшая нервная женщина с умным и все время как бы настороженным лицом, и на Волгушева она глядела, как глядят на очередную собаку друзей-собачников: что у этой – не так?
– Погодин в своих дневниках как-то задавался вопросом, откуда в России взялся чудесный обычай перед уездом садиться и минуту сидеть в тишине. Я случайным образом узнал ответ: думаю, этот обычай придумал какой-то добрый немец, увидавший, как отвратительно русские собираются. Он посоветовал посидеть на дорожку, чтобы они хоть в последнюю минуту хоть что-нибудь вспомнили из нужного с собой захватить.
– Ты что-то забыл при отъезде? – участливо спросил Лев Антоныч.
– Да, я забыл совершенно все носки, кроме тех, что на мне.
