Надо сказать, что мой отец с малых лет, как принято сейчас говорить, вел здоровый образ жизни: никогда не употреблял спиртного и не курил. Он вырос в атмосфере, в которой не было места жадности, корысти или ненависти. Раннее сиротство вынудило его взвалить на свои плечи взрослые тяготы. Надо было заботиться о собственном выживании и ставить на ноги двух братьев: пятилетнего Ивана и трехлетнего Николая. Мальчиков пытались забрать старшие сестры, получившие от деда Афанасия в наследство дома, стоявшие в разных концах станицы. Но тем самым была бы нарушена старая казачья традиция, согласно которой, в случае смерти отца, обязанности по воспитанию младших детей переходят к старшему сыну. Поэтому Федор остался с братьями в родительском доме, а сестры им помогали. Но спокойно расти им не дали хозяева новой жизни, конфисковавшие дом деда Афанасия под свои нужды. Мой отец с братьями переселился в землянку, оборудованную в бывшем сарае. Резкий переход от обеспеченной жизни под родительским кровом к голодному и холодному сиротству изменил характер отца. Он рано повзрослел. Скоро возмужали и его воспитанники. Брат Иван после окончания семи классов уехал в Нальчик. Там он женился, оттуда был призван в армию и в 1939 году погиб на финском фронте. А брат Николай окончил ветеринарную школу, женился, прошел через всю Великую Отечественную и умер в станице Марьинской в 1995 году.
Федору Афанасьевичу Дьякову природа подарила недюжинный ум, он был начитанным человеком. В нашем доме хранились разные книги, в том числе и запрещенные советской властью дореволюционные издания А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова, некоторые сборники С. А. Есенина, других писателей и поэтов. Интеллигенту по своей сути, отцу было трудно дышать в обстановке взаимного подсиживания, открытого и тайного предательства, насаждаемой в станице новой властью. Мглистые тридцатые годы запомнились семье моего отца, как и всем жителям Марьинской, мероприятиями по коллективизации. Помню тревожные рассказы родственников о том времени. Все жили в предчувствии нависшей опасности. Каждую минуту существования людей отравлял унизительный, никогда не отпускавший страх. Страх порождал двойную жизнь: одну — личную, естественную, обыкновенную, другую — официальную, превращавшую сердечных, добрых людей в винтики государства.
Коллективизация оставила на отцовском подворье в буквальном смысле пустое пятно. Члены созданной в станице сельхозартели, охваченные азартом экспроприации чужой собственности, положили глаз на деревянные зерновые амбары деда Афанасия, которые стояли на фундаменте, сооруженном из огромных камней-валунов. Артельщики разобрали амбары и вывезли их за околицу с намерением построить в поле хозяйственные блоки для полеводческой бригады, сельхозартели и фермы. Но вывезенный лес так и не был использован: часть его растащили, часть сгнила сама по себе. Зато восторжествовал принцип: «Мир — хижинам, война — дворцам». На огромном пустом подворье остались осиротевшие «дворцы»: родительский дом, окруженный валунами, да так называемая времянка, притулившаяся к каменному забору.
Я думаю, что отца не мог оставить равнодушным факт потери добра, нажитого дедом Афанасием. И, наверное, он задавал себе вопросы, на которые никто не давал ответа: «Почему открытый грабеж станичников называется коллективизацией? Почему амбары деда Афанасия так быстро опустели, и никто не закладывает в них зерно для будущей посевной? Почему он с братьями ютится в неприспособленном помещении, а в отчем доме хозяйничают люди, которых еще вчера казаки брезгливо называли голью беспортошной?»
Немудрено, что при таком способе ведения хозяйства на страну скоро накатил голод. Урожай 1932 года был если не самым богатым, то во всяком случае неплохим. Труженики обобществленных полей надеялись получить хорошую компенсацию за свой труд. Вместо этого начальство выдало колхозникам «встречный план» по хлебозаготовкам. Неумеренное усердие местных властей и малограмотных активистов привело к тому, что в сусеках не осталось ни одного зернышка. Люди остались без хлеба, а колхозные лошади без фуража.