Всего в Кабардино-Балкарии мы прожили пять лет — до октября 1942 года. Наша семья с чувством глубокой благодарности вспоминает кабардинцев, поддержавших нас в тяжелые годы. Уверен: отец с домочадцами выжил только благодаря помощи этих добрых и бескорыстных людей. Целых пять лет я провел среди кабардинских детей, гулял с ними по окрестностям и купался в реке Золке. Мне было хорошо, и я не ощущал затхлой атмосферы культа личности вождя, в которой пребывала тогда вся страна. Отец рассказывал, что у них в райпотребсоюзе имя Сталина превозносилось до небес. Все тайком спрашивали друг у друга: «А что, Сталин — это царь?» Везде висели портреты «вождя всех времен и народов». А под портретами, словно тати в ночи, орудовали сталинские сатрапы, огнем и мечом искоренявшие инакомыслящих, неугодных или неудобных. Вспышками молний приходили известия об арестах знакомых или сослуживцев.
Сейчас некоторые утверждают: арестовывали, мол, без всякого повода. Нет, поводов у властей было предостаточно. На чьей стороне воевал в Гражданскую? Что делал во время проведения новой экономической политики? Почему не донес на соседа-оппозиционера? Почему уклонялся от участия в коллективизации и раскулачивании? Искренне ли боролся с «саботажниками хлебозаготовок» и «расхитителями социалистической собственности»? На эти острые углы советской действительности — хотели они этого или нет — напоролись миллионы людей. Фактически, в круг подозреваемых попала значительная часть населения страны.
Какие-то сети плелись и вокруг моего отца, в чьей анкете компетентные органы наверняка поставили жирную галочку. В 1937 году, когда мы жили в Марьинской, а отец работал заместителем главного бухгалтера сельпо, к моей матери подошел начальник отца, главный бухгалтер, и тихо, чтобы никто вокруг не услышал, сказал:
— Знаешь, Настя, завтра утром твоего Федора заберут.
Всю эту ночь семья провела без сна, с замиранием сердца ожидая, что за отцом вот-вот приедут. Только к утру задремали — раздался сильный стук в дверь. Все обмерли. Обжигала мысль: «Неужели отца все-таки арестуют?» К счастью, все обошлось. Это была жена главного бухгалтера. Расстроенная, она прибежала, чтобы отдать ключи от кабинета и сейфов: ночью забрали ее мужа. Несчастный вернулся только в 1956 году, радуясь тому, что просто остался живым.
Не удалось избежать ареста и мужу моей родной тети Анастасии Афанасьевны, Борису Кудрявцеву, занимавшему должность секретаря станичного Совета. На руках у тетки осталось трое детей. Старший сын, Александр, надолго исчез. Сыну «врага народа» трудно было устроиться на работу, поэтому он перебивался, как мог. Александр вернулся домой в 1950-е годы, устроился на шахту, стал заслуженным шахтером. Река жизни основательно потрепала его на порогах, прежде чем вынесла в устье заслуженного общественного признания. «Сын за отца не отвечает». Тогда этот византийский афоризм был в моде. Но кто ответит за порушенные судьбы сыновей? Преждевременная смерть от рук доморощенных палачей не обошла стороной и Бориса Кудрявцева. Жестокий молох режима опалил его сознание, подверг, быть может, таким безжалостным испытаниям, от которых у нас, нынешних, волосы могут дыбом встать.
Для характеристики атмосферы, в которой начиналась моя жизнь, будет уместно напомнить старую притчу. Она повествует о том, как один царь послал к своему соседу-монарху посла, чтобы тот доподлинно разобрался, почему у него царит спокойствие, а у соседей подданные бунтуют. Прибыл посол по указанному адресу и задал этот вопрос владетелю земли, где была тишь и благодать. А царь-хозяин повел его на хлебное поле. Идут они по нему, царь ничего не говорит, а лишь срывает на ходу и бросает себе под ноги колосья, что повыше да потяжелее. Посол не выдержал затянувшегося молчания и спросил: «Так что же ты делаешь, чтобы в твоем царстве было спокойно?» «А я тебе все показал», — последовал ответ. Говорят, что с тех пор, как мы очеловечились, по Земле прошагало сорок тысяч поколений. И, наверное, каждому из этих поколений достался хотя бы один такой правитель. А ведь их было множество! Слава богу, что природа подарила русским одно счастливое качество: во все нелепые, дикие, крайние распоряжения и действия властей они вносят разумную, смягчающую, человечную корректировку.