Когда мы вышли из высотки, друг нашей милой сопровождающей предложил осмотреть находившийся в другом здании зал заседаний бундестага, в котором еще никогда не было советских делегаций. Перейдя дорогу, мы оказались перед запертой дверью, которую незамедлительно открыли, как только от нашего сопровождающего последовало короткое распоряжение по рации. По коридору, выполненному из пуленепробиваемого стекла, мы вошли в фойе невысокого здания, а из него — в зал, напоминавший амфитеатр, с уклоном пола градусов 30. Три прохода рассекали ряды кресел, выстроенных полукругом. В президиуме, на фоне государственного флага ФРГ, возвышалось кресло президента страны. Немного ниже стояло кресло западногерманского канцлера, а еще ниже были оборудованы места для глав федеральных земель. На передней стене — герб ФРГ в виде рассерженного одноглавого орла. Нам разрешили посидеть в любом кресле, за исключением тех, в которых размещаются первые лица страны. Громко объявив, что по духу мне ближе Вилли Брандт, я нашел в первом ряду его кресло, уселся в него и подумал: «Вроде бы мелочь, а ведь это — исторический миг: я сижу в зале, где принимались решения по возрождению Германии».
С весны 1999 года заседания парламента объединенной Германии проходят в историческом здании германского рейхстага, расположенного на Кенигсплац в Берлине. Но тогда, во время осмотра парламентского зала в Бонне, меня все время не оставляла одна назойливая мысль. Здание напоминало мне машинный зал гидроэлектростанции: под потолком располагались подкрановые пути и крановая тележка. На мой недоуменный вопрос друг кузины Хагеманна ответил, что это помещение действительно относилось к гидроэлектростанции, переоборудованной после войны под зал заседаний парламента страны. Мы поблагодарили молодого человека за интересную экскурсию, а кто-то даже сделал комплимент всей западногерманской полиции.
Этой оценки не разделил находившийся вместе с нами сотрудник фирмы «Bischoff», американский гражданин, хорошо говоривший по-русски. В присутствии друга кузины он рассказал историю, случившуюся с ним три года назад, когда он приехал в ФРГ. Решив изучить немецкий язык, он позаимствовал у своего знакомого необходимые учебные пособия и стал заниматься. Когда надобность в учебниках отпала, американец решил отнести их хозяину. По дороге ему попалась неизвестно зачем собравшаяся толпа людей, окруженная служителями порядка. Не успел он приблизиться к этому скоплению, как к нему с криком подбежал небольшого роста полицейский. Американский гражданин протянул ему кипу учебников немецкого языка и пытался объяснить, что направляется к знакомому. Но уже в следующий миг полицейский нанес несчастному удар дубинкой по голове. Гражданин свободной демократической Америки от удара потерял сознание и очнулся лишь минут через двадцать.
Какой-то старичок помог ему прийти в себя и подняться на ноги. Наш рассказчик считал, что в этом мире умный человек должен наказывать неправоту не только ударами шпаги, но и усилиями речи. Он написал во все инстанции несколько возмущенных писем, требуя наказать драчуна в униформе. Но отовсюду получал вежливые послания с извинениями и припиской: «Впредь мы не советуем вам принимать участие в несанкционированных демонстрациях!»
Генеральному директору фирмы «Lenties AG» Шмидту было в то время, может быть, лет 56. Он был строен, подтянут, обладал цепкой памятью и острым чувством юмора. Женатый мужчина, Шмидт исправно посещал протестантскую церковь. Но, как оказалось, меня с ним связывало нечто большее, чем просто профессиональные интересы.
Во время проведения заседания двусторонней комиссии «СССР — ФРГ» в Пятигорске мы вывозили своих зарубежных гостей в Приэльбрусье, где поднялись по склону Эльбруса до самой станции «Мир». На высоте 3200 метров находилось захоронение погибших здесь советских и немецких солдат. Шмидт тогда очень сильно разволновался.
— В чем дело? — спросил я его.
— Здесь, на Кавказе, в Баксанском ущелье, в 1942 году погиб мой отец, — еле слышно произнес генеральный директор дюссельдорфской фирмы.
— И моего отца война унесла в 1942 году, — участливо заметил я. — Похоронен он тоже на Кавказе, там, где река Баксан впадает в реку Малка.
Я знал, что к утрате близкого человека привыкать бессмысленно: она, эта утрата, все равно безвозвратна. Время лечит, рана затягивается. Но в такие минуты рана как будто бы открывается вновь — и щемит, щемит острой болью, вызванной неожиданными воспоминаниями. Наверное, по приказу своих командиров наши отцы стреляли друг в друга. Эх, война, сколько бед и горя принесла ты в каждую семью, скольких детей ты осиротила!
Все пришли к единодушному мнению, что лучше в этом мире не иметь врагов, а если они все-таки появляются, то не менее славно побеждать их неотразимыми аргументами на переговорах, чем истребляющим оружием на полях сражений. Во время наших совместных бесед с доктором Шмидтом тема осуждения войны была доминирующей, и это еще больше сблизило нас. Я познакомил его с Тамарой и Ларисой.