— Я… — Она запинается. Поймет ли он? Он сам пишет, но это еще ничего не значит. Ее редактор пишет тоже, однако эта добрая женщина так ничего не поняла и просто старалась помочь ей обычными советами из писательского ремесла. Советами, которые, к сожалению, настолько далеки от главной проблемы, как Арктика от Нила. — Я больше ни к кому не могу подступиться, — пытается объяснить она. — Я придумываю себе главного героя, но он остается выдумкой, которая не становится для меня реальностью. Мне удается только очертить контур, но не кости, не плоть и кровь. Из-за этого возникает не действие, а только искусственная игра теней.
— Ни один герой не сравнится с первым, — бормочет Якоб.
Она кивает, и у нее начинает чесаться в затылке, когда до нее доходит, насколько велика здесь параллель с ее собственной жизнью: никто не сравнится с моей первой любовью.
— Может ли быть такое, — размышляет Якоб, — что эти недостатки имеют значение преимущественно только для твоей головы? То, что фигуры кажутся тебе неудачными, потому что у тебя нет тесной связи с ними, не обязательно означает, что читатели воспринимают это точно так же.
— Я тоже сначала так думала. Но все, что мне до сих пор казалось хорошим для того, чтобы предложить тексты своим агентам или в издательство, ими не было воспринято. Я больше не могу быть убедительной. Мне кажется, что все они считают меня плохим автором. Они думают, что «Зеркальные капли» были случайным удачным попаданием. «One-Hit-Wonder»[11].
— Но это не так.
Дерия благодарна ему, что он сформулировал это не как вопрос.
— Не знаю. Там должно быть нечто большее.
— Но есть и другие издательства.
— Да. И ничто больше не удерживает меня у моего старого издательства, кроме понимания того, что у меня нет ничего, что могло бы убедить других.
Якоб наклоняет голову в ее сторону и смотрит на нее с легкой улыбкой:
— Я верю в тебя. Ты вернешься, в этом я совершенно уверен.
— Спасибо, что ты так думаешь. Но теперь достаточно говорить о моих текстах и вернемся к твоему. Почему, собственно, ты их печатаешь на старой пишущей машинке? Может быть, ты в стране возможностей, не имеющих тормозов, что-то прозевал, но у нас, между тем, в good old Germany[12] есть компьютеры.
— Неужели? — восклицает он и смеется. Однако тут же становится серьезным. — Просто я могу писать только на ней.
Тоска в его голосе трогает Дерию.
— У нее есть своя история или как?
— Конечно есть. Ты же знаешь эту пишущую машинку, она уже тогда стояла в моей комнате.
Она напряженно думает, стараясь вызвать в своих воспоминаниях его комнату. Угол, в котором стоял его письменный стол, скрыт в тумане. Она не видит ясной картины.
— Тогда у нас было немного денег, ты, конечно, еще это помнишь, и мне пришлось очень долго экономить, чтобы купить ее. Мне было двенадцать лет, и у меня еще были более романтические представления, чем в последующие годы. Я пообещал матери, что напечатаю свой первый роман на этой пишущей машинке. — Он опускает взгляд, и ей кажется, что то, что она угадывает в нем, называется стыдом. — К сожалению, перед этим ее постигла участь всех католиков.
— Участь всех католиков?
— Слишком много каялась, — говорит Якоб. — Надо признаваться во всех грехах и искупать их молитвами. После этого ей оставалось только лечь в гроб, забить его изнутри гвоздями и ожидать, пока она разложится.
Дерии нравится такая картина. Она не знает точно, что хочет этим сказать Якоб, но ей нравится: это звучит похоже на то, что, наверное, встречается чаще, чем можно подумать. Она решает записать и сохранить это. Для более умных времен.
— Меня до сегодняшнего дня мучает сожаление, — бормочет Якоб, словно он говорит больше сам с собой, со своей матерью или с Богом, чем с ней, — что я не успел вовремя закончить роман.
Неудивительно — на старой заедающей пишущей машинке.
Дерия не знает, как ему вообще удается что-то напечатать. Из-за каждого позже вставленного или вычеркнутого слова приходится перепечатывать всю страницу.
— Но зато у тебя, конечно, были сотни статей.
Он кивает:
— Ими можно было бы заполнить книги и энциклопедии.
— Твоя мать, конечно, гордилась бы тобой.
— Да, конечно.
Но это не одно и то же, и это она знает так же хорошо, как и он.
Они подходят к озеру и останавливаются, чтобы насладиться видом. Декабрьское солнце и ветер заставляют блестеть поверхность воды. В лазурной синеве неба уже лежит предчувствие скорого наступления холодов. На лугу рядом с озером целые семьи запускают воздушных змеев, а за деревьями, уже потерявшими все листья, видно несколько ярких цветных клякс. Это куртки детей, играющих на площадке. Оттуда тихо доносятся их крики и смех. Дерия склоняет голову на плечо Якоба.
Он обнимает ее, трогает шею, запускает пальцы под воротник ее пальто, и добирается до места, где сходятся шея и плечи.
