Низовцы переминались с ноги на ногу, кутались в овчинные тулупы и теплые меховые плащи, вытягивали шеи, стараясь хоть что-нибудь разглядеть, или садили на плечи детей, из-за чего задние ряды громко возмущались.
За шапками, чепцами, платками и капюшонами лиц почти не было видно. Чего он ждали? Какое чудо представляли себе? О чем растрезвонил Крассур по всем дворам?
В центре круга диаметром не меньше сорока шагов располагалась высокая четырехгранная колонна. Вершина ее устремлялась в бесцветное небо, край которого уже подернулся алым. В летописях не сыскали записей, кто и когда ее установил, но вкопана она была так глубоко, что никакое усилие не могло ее расшатать. Быки ломали о колонну рога, десятка запряженных коней на спор пыталась сдвинуть с места — без толку.
Блестящий, будто сталь, материал ее — не камень, не металл, не дерево — оставался холодным даже летом, и сколько не всматривайся, на нем нельзя было найти ни одной выщербинки, будто колонну поставили только вчера. От нее расходились четыре луча, и вместе это сооружение, если глядеть на него сверху, точно повторяло символ Звездного пути.
Отец говорил, что люди давно перестали удивляться и воспринимать ее, как нечто необычное. Она просто была тут всегда. Ходили легенды, что воздвигли столб в те счастливые времена, когда по Нидьёру бродили перволюди вместе с сыном пламени Гюниром, а Сияющий Скиталец еще не спустился со звезд. Даже просто стоя рядом, Аммия ощущала ее нерушимость, непостижимость. Колонна будто не принадлежала этому миру, и только солнечный свет оживлял ее — она впитывала его и источала слабые, невидимые глазу волны, дышала этой божественной благодатью. И чем ближе человек подбирался к колонне, тем сильнее он это чувствовал.
Из толпы в сопровождении многочисленной свиты вынырнул Крассур, разодетый в парчовый кафтан и свободные штаны того же цвета, что и ее платье. Даже кожаные сапоги его были крашены, и весь он походил на огненный сполох. Вокруг него вилась и что-то нашептывала в ухо вездесущая Палетта. Снег повалил гуще, и она прятала голову под капюшоном простого полотняного плаща.
Негласный правитель Дома выглядел невыспавшимся, хмурым, нетерпеливым и раздраженным, что совсем не вязалось с тем величестенным образом, какой преподносился народу глашатаями. Крассур нисколько не походил на того, кто вместе с княжной поведет Дом Негаснущих Звезд к процветанию.
Поджав губы, он вертел головой, то и дело подзывал нерасторопных распорядителей и тихонько поругивался на них, хоть до народа брань его не долетала.
Жердинка с удивлением вспомнила, как прежде боялась ритуала и переживала о том, что с ней станется. Палетта околдовала ее, и все давние страхи обратились в пар. Она будто вновь очутилась в собственном сне и стала невидимой. Даже Крассур, лихой и матерый рубака, и то выглядел взволнованнее.
— Готова, невеста моя? — обратился он к Аммии.
Она сделала вид, что не услышала, и простерла взор на восток, к розоватой дымке зари.
— Свадьба через неделю, но о наследнике-то можно подумать и раньше, как считаешь? Например, сегодня вечером, — недобро проскрипел он ей под ухо, после чего громко крикнул приказчикам: — Начинаем!
Дунули в свистки, знакомый звучный сигнал накрыл холм, вмиг подавив весь разноголосый гам. Особо непонятливых болтунов угомонили стоящие рядом. Эхо наконец успокоилось, наступила непривычная тишина. По спине у княжны побежали мурашки от предвкушения чего-то невиданного.
Пред колонной осталась только она, Крассур и Палетта, а вокруг у камней склонили головы монахи. Имма среди них не было. Кто-то зычным голосом принялся горланить речь. Что-то возвышенное и пылкое, но простыми словами, какие мог переварить и неотесанный селюк. Аммия почти не слушала.
Отзвучало эхо последней фразы, ее встретили одобрительным гулом. Монахи уселись на колени. Сначала кто-то один затянул долгую певучую ноту, тягостную и печальную, потом к нему присоединились другие. Раздававшиеся со всех сторон голоса слились в единый хор, который мягким саваном окутал всю заснеженную поляну.
Молитва то высоко возносилась, то падала до глубокого, почти гортанного баса. Скоро в отголосках этой диковинной песни Аммия начала улавливать обрывки незнакомых слов. То одно, то другое, они проступали, как круги на воде во время дождя. Обретшая чуждый и неприятный язык молитва отличалась от всех псалмов и гимнов, что княжна слышала раньше. Дивный и одновременно пробирающий до дрожи хор уносил ее куда-то под темные облака.
В мире вдруг не осталось ничего, кроме этих чарующих звуков, что проникали в самое нутро. Исчезла белесая даль, толпа превратилась в смазанное пятно, даже снег будто перестал падать. Вместе с Крассуром они оказались в каком-то чудном пузыре, что рождался сплавленным гласом монахов.
Самый ход времени остановился.
